Ведущий в погибель полностью

– «Император»; бросьте вы, юноша. Император едва может уследить за тем, что творится вокруг него в родной Богемии, откуда он почти не кажет носа, куда ему наводить порядки в Германии?

– Прошу прощения, – с нажимом выговорил фогт. – Не хотел бы показаться проповедником, однако попрошу вас быть более сдержанным в выражениях.

– Я неправ? – отозвался фон Лауфенберг, не смутившись. – Я сказал что-то ложное? Разве дела обстоят не именно так? Я не адепт противников «богемской крови на немецком троне», чтоб вы чего не подумали, меня тревожат вопросы иного плана, более земного, так сказать. И факт остается таковым: он не может контролировать все происходящее в Империи. Или не хочет – вот не знаю, что ближе к истине. Понимаю, что вам полагается быть верноподданнейшим из верноподданных по должности…

– По должности? – оборвал фогт. – Я скажу вам, почему я верноподданнейший из верноподданных. Когда-то отец нашего Императора взял меня, тогда еще сопляка из давно обедневшего рода, на службу; у меня не было ничего, кроме меча и мечты. Он дал мне службу, приблизил, позволил проявить себя. Его сын дал мне подняться. Императорский престол – первопричина всего, что я имею. Жизнь при дворе, граф, это не только увеселения и забавы; я видел изнутри, как, какими усилиями достигается все то, что вам здесь кажется само собой разумеющимся. Я могу согласиться поэтому, что следить за всей страной – почти невозможно, что можно не суметь или не успеть вовремя пресечь нечто или чему-то, напротив, помочь, но когда я слышу, что Император не хочет блюсти порядок в государстве…

– Господа, – предостерегающе окликнула Адельхайда, и фон Лауфенберг вскинул руки:

– Боже упаси, госпожа фон Рихтхофен, мы не ссоримся. Спорим, да, но не ссоримся. Мы не схватимся за мечи, не бойтесь… Пусть так, господин фон Люфтенхаймер. Сойдемся на том, что я неточно выразил свою мысль; ну, или на том, что не знаком со спе-цификой высших сфер. Согласен на то или другое на ваш выбор, ибо и слова́ я складывать не мастер, и в придворных кругах не вращался. Однако сказанное мною остается истинным: отдаленные от высшего ока места – словно бочонок с порохом в горящем доме. Пусть не сразу, но – рванет. Тушить надо уже теперь. Не знаю, отчего медлит наш Император. И предположить не могу. Но не могу не думать о том, что это промедление после скажется фатально. И эти крестьянские волнения – ведь они не вчера начались, и с каждым днем они все наглее, все бесцеремонней, все дерзостней. Все изобретательней. Вот теперь – Фема.

– Не стал бы я все списывать на одних лишь крестьян, – хмуро возразил граф фон Хайне. – В Феме, сами знаете, всех сословий, что называется, по паре.

– Меня более смущает иной вопрос, – тихо вклинился Эрих, все так же не поднимая глаз от стола, и старшие удивленно умолкли, обернувшись к нему. – Можно что угодно говорить об этих людях, почитать их кем угодно, хаять… Однако до сих пор мне не доводилось слышать, чтобы кто-то был казнен… убит Фемой безосновательно. Всякий, кто принял смерть от ее рук, что-то сделал – что-то недостойное. Я не хотел бы порочить память усопшего фон Шедельберга, но, коли уж он попал в число осужденных ею, стало быть – имел какой-то порочащий грех на душе.

– Господин фон Шедельберг для тебя, – сквозь зубы поправил его отец. – И благодари Бога, что здесь дамы… Но когда мы возвратимся домой, тебя ожидает крупный разговор.

– Быть может, проще не делать ничего, достойного кары, чем дрожать, этой кары ожидая?

– Эрих!

– В некотором роде он прав, – негромко проронил Курт, и теперь изумленные взгляды сместились к нему. – Я не могу говорить о покойном – я не знал его, однако и впрямь не доходило даже до нас хотя бы слухов о неправедном воздаянии.

– Ну, от вас я этого не ожидал, майстер инквизитор, – упрекающе протянул фон Эбенхольц.

– Я не намереваюсь их оправдывать, – оговорился Курт. – Отношение Конгрегации к Феме вам известно. У вашего сына в подходе к жизни, несомненно, есть здравое зерно, однако эти люди взяли на себя право вершить суд, вершить его скоро и всегда жестко, а с этим я согласиться не могу, как и любой здравомыслящий человек. И – как знать, не станет ли кто-то из нас первым в истории человеком, убитым Фемой ни за что, господин Эрих фон Эбенхольц? Хоть и вы сами. И понятие правды в подходе этих людей – какое оно? Кто знает. Мне доводилось видеть тех, кто не считал непозволительным убивать детей ради ими самими еще не определенного светлого будущего, и они почитали это за благо. Что за мир хочет видеть в этом будущем Фема?

– Справедливый? – предположил Эрих тихо.

– В гробу я видел такую справедливость, – так же неслышно возразил фон Хайне. – В гробу вместе со всем этим помешанным сбродом.

– Они не помешанные, – вздохнул Курт, качнув головой. – В этом и беда. Они разумны и практичны. Они знают, какой силой являются. Знают, какой страх вселяют. Какие дарят надежды. Фема – политическая сила, и они прекрасно знают, что принесут в актив тех, на чью сторону их удастся приманить.

– Приманить? Чем?