Ведущий в погибель полностью

– Если бы мы это знали, – усмехнулся он невесело, – Фема уже служила бы Конгрегации.

– По-вашему, такие люди могут кому-то служить? – усомнился фон Эбенхольц. – Могут кому-то подчиняться?

– Подчиняться – вряд ли. Служить – да. Заставить или уговорить на это можно кого угодно, надо лишь знать подход. Для Фемы важна некая «справедливость» – оттого она и имеет столько поклонников, особенно в среде рыцарской молодежи, воспитанной на идеалах, которых почти не осталось в реальности, воплощения которых эта молодежь не видит. Потому и ваш сын склонен преувеличивать их заслуги. Потому вы и услышали от него то, что услышали. Кстати замечу, до нас доходили сведения о людях, которым удавалось оправдаться.

– Да вы им просто псалмы складываете, майстер инквизитор, – заметил фогт, и Курт пожал плечами:

– Это отвлеченные рассуждения, господин фон Люфтенхаймер. На деле же – их юстиционные потуги есть обширное поле для злоупотреблений и просто просчетов. Их действия некому оспорить, некому контролировать; и мне ли ex officio не знать, какова вероятность так называемой судебной ошибки. Всего один, желающий свести счеты, два лживых свидетеля плюс судья, не умеющий это понять, – и человек погиб. Et cetera, еt cetera… Но люди об этом не думают. И – соглашусь с господином фон Хайне: это не крестьянская организация; ведь в Феме состоят выходцы из всех сфер. Собственно говоря, никто не может поручиться за то, что уже в этой зале нет кого-то, имеющего отношения к ней – быть может, это слуга, который только что налил вам вина, или ваш сосед за столом. Тот факт, что именно крестьянству удается привлечь Фему на свою сторону столь часто и сравнительно легко, объясняется просто: это одна из самых слабо защищенных законом частей нашего общества, в особенности крестьянство подневольное. Кому им жаловаться?.. И тогда возникает Фема, которая производит суд, невзирая на высоту положения обвиненного.

– Полагаете все же, что сегодня происходит именно это? Это связано – ее появление в наших местах и нынешние возмущения среди крестьян?

– Не стану делать выводов. Слишком мало данных.

– Мои крестьяне не бунтуют, – вновь вклинилась хозяйка, и фон Хайне криво усмехнулся:

– Еще не вечер.

– А мои, – негромко сообщил граф фон Лауфенберг, глядя в блюдо перед собою, – месяц тому отказались выплатить ренту. Просто отказались – и все.

– И вы это проглотили?!

– Пришлось, госпожа фон Герстенмайер, – вздохнул тот с некоторым смущением. – Я не смогу передать вам их точных слов, не смогу сказать, что именно в них было угрозой – со стороны так и ничего, но…

– В мое время все решали просто. Отряд стражей в деревню – и они тотчас становятся куда сговорчивей.

– Знаете, госпожа фон Герстенмайер, я не хочу однажды утром проснуться в горящем замке. Или не проснуться вовсе, ведь моя прислуга – это все те же наймиты из моих же деревень. Приходится делать вид, что я сам прощаю им долги по причине тяжелого для всех времени. Пока это работает, и я сохраняю хоть жалкие остатки былого уважения.

– Какое, к чертям, тяжелое время? – возразил фон Хайне хмуро. – Наши крестьяне сейчас богаче нас самих. Фон Шедельберг и вовсе намеревался женить сына на ком-то из своих крестьянок, дабы поправить дела – вот до чего дошло.

– Думаешь, я этого не понимаю, Фридрих? – насупился граф. – Но если применить против кого-то из них силу – прочие восстанут уже открыто, не ограничиваясь шайками по лесам, неуплатами или срывом сезонных работ.

– А вы еще задавались вопросом, почему Император не вводит войска в Ульм, – заметил Курт и, встретив взгляд фон Лауфенберга, кивнул: – Вот вы сами и ответили на него, граф. Десяток-другой покаранных за вольномыслие – и восстанет все приграничье. Полагаете, трону сейчас так уж необходима война в Империи?

– Назревает что-то… – тяжело вздохнул фон Эбенхольц и подставил кубок под кувшин тотчас возникшего рядом слуги. – Уж не знаю, что. Города вконец обнаглели, крестьяне воду мутят…

– И Фема, – подсказал фон Хайне; барон кивнул:

– И Фема. Для полного счастья.

– И сейчас, пока мы тут пьем и набиваем желудки, труп фон Шедельберга гниет на придорожном суку…

– Фридрих! – одернула его супруга, и тот встряхнул головой, выдавив неискреннюю улыбку:

– Прошу прощения у дам.

– В самом деле, господа, – робко вмешалась графиня фон Лауфенберг, – ведь это пасхальное торжество… А такие речи… Господи, сегодня не усну. Быть может, хозяйка соизволит велеть своим музыкантам исполнить что-то более живое?

– А в самом деле, – согласился граф, – мы ведь не на похороны собрались, а? Пусть эти лодыри споют что-нибудь, какую-нибудь застольную непотребщину, на худой конец.

– В этом доме «непотребщины» не исполняют, господин фон Лауфенберг, – возразила владелица твердыни оскорбленно, и тот покаянно склонил голову: