– Простите. Я неверно подобрал слова. Все эти разговоры и впрямь не особенно благотворно сказываются на расположении духа и разума… Песен! – повысил голос он, не оборачиваясь к музицирующим. – Мы хотим песен, и повеселей! Как там оно, майстер инквизитор?..
На то, чтобы притихшее сообщество вновь оживилось, а нахмуренные лбы разгладились, у музыкантов ушло не меньше пяти песен. Курт слушал вполуха поглощал снедь вползуба, оглядывая лица вокруг и пытаясь понять, прячется ли за каким-то из них потаенная мысль, скрываемая от прочих жизнь, – иная, темная. Разумеется, любой из присутствующих в другом окружении будет не таким обходительным и любезным, каким его можно увидеть сейчас и здесь – граф фон Хайне наверняка и дома прикладывается к вину столь же часто, но в выражениях и действиях куда беззастенчивей; барон фон Эбенхольц на ножах с сыном и ровным счетом никак не замечает дочери, Вильгельм фон Лауфенберг на дух не переносит хозяйку этого замка, а обладатель неизмеримой родословной Филипп фон Хайзенберг, невзирая на все свои богатства и возраст, скромен, тих и осторожен.
– А фон Люфтенхаймер – попросту подкаблучник, – заметила Адельхайда шепотом. – Он вдовец, жену потерял несколько лет назад; сына пристроил при императорском дворе, а дочь все еще с ним – даже при том же самом дворе он так и не нашел достойного ее руки. А ведь девице уже за двадцать.
– Жена…
– Да, – повела плечом та. – Судя по всему. Мать девицы была много его моложе, но жили они душа в душу, дочь же слишком на нее похожа, чтобы так просто ее отпустить. А она из него веревки вьет. Слышали, майстер Гессе – отказалась поехать на празднество, и он это принял. И ни на какое недомогание она явно не жаловалась – попросту он отказался исполнить очередную ее прихоть, они повздорили, и дочь в отместку осталась дома, предоставив отцу сомнительное удовольствие оправдываться перед присутствующими и придумывать отговорки.
– Фон Эбенхольц свое чадо наверняка не погнушался бы притащить за косу.
– Фогт вообще человек не жесткий.
– В таком случае, склонен заметить, что его напрасно отрядили наместником в эти края.
– Не жесткий со своими, – поправилась Адельхайда. – Но не приведи вам Господь стать его врагом. Хотите историю, майстер Гессе? История красивая, хотя и не достойная героической баллады по нашим меркам… Во времена его службы в императорском замке еще при Карле, когда фон Люфтенхаймеру было неполных тридцать, он заподозрил одного из приближенных в измене; поскольку не верил никому, следил за ним сам, сам выяснил, что подозрения не безосновательны, сам же и застал этого человека над копированием личной императорской переписки. Сам задержал. Сам допросил… Я не упомянула еще о том, что тот придворный был его другом. Поднять на помост давнего приятеля Эберхарту претило, однако и простить измену Императору – противоречило его воспитанной рыцарским кодексом душе. Поединок с тем придворным устроили в рыцарском зале Карлштейна[145] под надзором трех стражей, с которых взяли клятву молчания…
– …которую они благополучно нарушили, – докончил Курт с усмешкой, бросив исподтишка взгляд на лицо фогта. – Ведь история получила некоторую огласку, коли уж она известна вам; и, думаю, не только вам.
– Да, к моему стыду, не могу сказать, откуда произошла утечка – проболтался ли кто-то из тех стражей, сам ли фон Люфтенхаймер или Карл лично; но, как бы там ни было, вот вам пример его отношений с теми, кто не входит в круг друзей или оный круг покинул. В Ульме же он ведет себя
– Перешли к старым любовным балладам, – вздохнула Адельхайда с неудовольствием. – Это знак.
– Знак чего?
