– Нет, я, когда начало темнеть, так и оставался вон в той стороне. Он так велел. Пса я привязал, чтобы шум не поднял ненароком… Вы расскажете все совету, да? – обреченно спросил сторож, искоса бросив взгляд на следователя; он вздохнул.
– Дольф, Дольф… А тот факт, что ваши с этим стариком темные делишки подпадают под обвинение в осквернении могил и граничат с обвинением в занятии чернокнижием – это тебя не заботит? А ведь это к костру прямая дорога.
– Мне нельзя на костер, – оторопело пробормотал сторож. – У меня семья…
– Думал ты о семье, когда влезал в это? – сдвинув брови, чтобы удержать невольную усмешку, оборвал Курт. – А теперь – что это за старик? Имя тебе известно?
– Франек Штайн, – вяло отозвался парень. – Он сказал – «доктор Штайн». Говорил, что он доктор медицины или что-то такое… Может, и врал. А может, и правда профессор, и его из какого-нибудь университета поперли за эти забавы с трупами…
– Где он живет – ты знаешь?
– Я покажу, – снова вмешался стриг, и Курт кивнул:
– Хорошо. Это все, Дольф? Больше тебе сказать нечего?
– Нет, все, что знал… И что теперь со мной? Я ведь не со зла, и никаким чернокнижием я не занимался. Он говорил – это во благо.
– А ты, можно подумать, поверил, – усомнился Курт и, перехватив растерянный взгляд, вздохнул: – О, Господи… Посмотрим, что можно сделать. Пока я ничего и никому не скажу.
От ульмского кладбища, оживленного сегодня, как никогда прежде, Курт уходил молча, ведя в поводу жеребца, тоже словно понурившегося и задумчивого; стриг вышагивал рядом так же безгласно, не пытаясь острить над его внезапным человеколюбием, то ли давая Курту поразмыслить, то ли и сам думая о том, что в этом городе привычные правила работы приходится исправлять на ходу, и исправления эти – далеко не в лучшую сторону. Разумеется, на прежнем месте службы Курт наверняка не стал бы слушать повествований о старушке-матери и малых детях и упек бы парня в камеру – на пару дней, исключительно в воспитательных целях, дабы запомнил на будущее. Упомянутого им книготорговца уже сейчас направлялись бы арестовывать с пяток арбалетчиков, и, учитывая возраст, уже к завтрашнему, много – послезавтрашнему утру тот выложил бы все, что знал, что не знал и что мог бы вообразить в страшных или блаженных снах. Народ с кладбища разогнали бы вмиг, и сейчас майстер инквизитор не тревожился бы о том, что останки, быть может, вполне благочестивого или не очень, однако – вполне даже
– До моего дома три улицы, – заговорил, наконец, фон Вегерхоф, словно и впрямь угадав его мысли. – Завернем. Пошлю кого-нибудь в ратушу с просьбой охранить тело.
– И не трепаться, – докончил Курт настоятельно. – Чтоб не трезвонили об обезвреженном стриге… Словом, пусть твой холуй попросту отнесет то, что я напишу.
– Полагаешь, тебе подчинятся? – усомнился стриг, и он недобро усмехнулся:
– Полагаешь, им не донесли уже, что я составляю список тех, кто попадет под чистку в первую очередь, когда здесь осядут наши?.. Не подчинятся, разумеется; но и нагло переть на распрю рат не станет. Жить и мухе хочется. Слухи пойдут, понимаю, однако избежать всеобщего экстаза хоть на пару дней – это уже хорошо.
– Закрыто… – пробормотал стриг чуть слышно и пояснил в ответ на вопросительный взгляд: – Вон его лавка; дверь видна отсюда. Сегодня заперто.
– Еще бы. После таких-то ночных потех – наверняка отсыпается дедуля… Кто он такой? Откуда знаешь, где лавка?
– Я покупаю у него книги; покупаю или беру на время – такую услугу он предоставляет тоже. Также он имеет лицензию аптекаря.
– Ага, – отметил Курт, и стриг кивнул:
–
– Почти земляк, словом? – усмехнулся Курт. – Ты прав, и впрямь –
– Это вряд ли, Гессе. Лавка – она же дом; второй этаж жилой. Если мне не изменяет память, твой последний набег на лавку со спящим хозяином завершился не слишком благополучно.
– Как сказать, – пожал плечами он. – В конце концов, de facto именно это и привело меня в Конгрегацию, а сей факт я полагаю весьма даже удачным… Но ты прав. При таких условиях идея так себе. С другой стороны – ведь у нас есть ты; тебя-то, полагаю, он не услышит и даже не увидит при небольшом усилии с твоей стороны.
