Феликсу снова снился страшный, отвратительный сон: как он раз за разом стреляет в Старца, в его страшное, отвратительное лицо, обрамленное косматой бородой, и широкую грудь. Выстрелы грохочут, пули разрывают плоть антихриста, проделывают в ней черные, глубокие, кровоточащие дыры, но Распутин только хохочет, широко разевая свою зловонную звериную пасть, и тычет в Феликса корявым пальцем с нечистыми ногтями. Хохочет и повторяет:
– Ты! Ты! Ты убивец! Мама велит тебя наказать!
Даже во сне Феликс вспомнил, что Папой и Мамой Григорий Распутин называл государя и государыню, и ему стало особенно противно, что этот мерзавец смеет марать имена помазанников своим грязным языком.
Патроны в верном «веблее» закончились, Феликс попытался сменить обойму – и тут проснулся.
Старый преданный слуга Григорий деликатно, но упорно тряс его за плечо:
– Князенька, ваше сиятельство, проснитесь!
– Что, что такое? – недовольно пробормотал Феликс, приподнимаясь на локте.
Разглядев Григория, он удивился: старик, всегда аккуратный донельзя, был растрепан, камзол застегнут не на те пуговицы, глаза красны и слезятся.
– Княгиня, маменька ваша, зовут!
– Да который же час?
– Четвертый…
– О господи!
Феликс спустил ноги с кровати, нашарил мягкие сафьяновые туфли. Григорий накинул ему на плечи халат и пошел к двери. Феликс, сбросив последние остатки сна, поспешил за слугой.
Если маман зовет в такой час – дело серьезное.
Княгиня болела уже второй месяц, болела тяжело, боялись худшего, и сердце Феликса противно защемило.
Григорий шел перед ним, высоко держа зажженный серебряный канделябр. В особняке на Мойке давно уже провели электричество, но Григорий упорно держался старых порядков и, по крайней мере ночью, пользовался свечами – говорил, что так и ему сподручнее, и господам меньше беспокойства.
Они с Григорием спустились на второй этаж, где располагались матушкины апартаменты, вошли в ее спальню.
Там никого не было – ни слуг, ни домашнего доктора, ни отца. Матушка лежала на высоко взбитых подушках, на щеках горел болезненный румянец, прекрасные темные глаза были полны страдания, и еще – непривычного, незнакомого страха.
Феликс почувствовал мучительную жалость.
За время болезни Зинаида Николаевна сильно исхудала и постарела, в ней было не узнать ту властную и яркую красавицу, которую изобразил Серов на своем знаменитом портрете. Щеки ввалились, чудесные волосы поблекли и поредели. Однако в глазах княгини чувствовались прежняя сила и несгибаемая воля.
– Маменька, что с вами? – озабоченно проговорил Феликс, присев на край кровати.
– Феличе, мальчик мой, как хорошо, что ты пришел! – она схватила его руку, прижала к губам. – Мне снился нехороший сон… мне снилось, будто я где-то далеко, чуть не в Сибири… я иду по холмам, и вдруг – провал в земле, словно шахта, и оттуда, из-под земли, доносятся чьи-то голоса… кто-то зовет на помощь…
– Маменька, это просто дурной сон! Успокойтесь… может быть, принести вам теплого молока? Григорий разогреет!
– Нет, спасибо, милый. Я знаю, что это всего лишь сон, и позвала тебя не для этого. Я должна тебе кое-что сказать… кое-что передать… это очень важно…
– Что, маменька?
Княгиня облизала пересохшие губы, быстро взглянула за спину сына. Там, возле двери, стоял Григорий, неподвижный, как статуя, с зажженным канделябром в руках.
– Велеть ему выйти?
– Нет, не нужно. Он очень предан нам. Ты же знаешь – он служил еще твоему деду…
Княгиня приподнялась, засунула руку под подушку, вынула оттуда небольшой длинный черепаховый футляр, инкрустированный мелкими бриллиантами, осторожно подняла его крышку. В футляре лежал изящный веер из узких сложенных пластинок глянцевой японской бумаги, покрытых тонким узором.
– Что это, маменька? – удивленно проговорил Феликс. – Веер? Всего лишь веер?
– Да, веер, – княгиня закрыла глаза. – Но это не простой веер. Сохрани его, Феличе! Это важно, очень важно! Ты знаешь, какие сейчас наступают страшные времена…
– Да, я сделаю, как ты велишь. Но скажи, почему ты придаешь этому вееру такое значение?
Княгиня потянулась к уху сына и что-то ему зашептала. Брови Феликса удивленно поднялись. Он недоверчиво взглянул на мать… она всегда была удивительно здравомыслящей женщиной, не склонной к суевериям, такие истории не в ее стиле. Но если она что-то говорит – значит, так и есть.
– Поспеши, Феличе! – проговорила Зинаида Николаевна, снова откинувшись на подушки. – Сделай то, о чем я прошу. А я попробую еще поспать…
Феликс тихонько вышел из материнской спальни и повернулся к Григорию:
– Отправляйся спать, я один дойду до своей комнаты.
– Как же, князенька? Разве это можно? Я вас провожу, как положено, и лечь помогу!
– Можно, Григорий, можно! Теперь все можно, теперь свобода объявлена. С самого февраля уже свобода…
– Это кому-то, может, и объявлена, а нам свобода ни к чему. Мы завсегда при господах были, так и доживем…
– Отправляйся, Григорий, отправляйся! Я так хочу. И не спорь со мной, пожалуйста.
– Ну, коли велите… только канделябр возьмите непременно, а то как же в темноте!
– А ты?
– А я дорогу и в темноте знаю. Пятьдесят годов уже по этому дому хожу.
Феликс взял у слуги канделябр и пошел к себе, на третий этаж.
По пути он размышлял о словах матери. Не являлись ли эти слова проявлением болезни? Слишком уж невероятным было то, что она сказала ему на ухо. Впрочем, он верил, что ум и воля Зинаиды Николаевны справятся с любой болезнью. И раз она велела спрятать этот веер в надежном месте – значит, так и нужно сделать. Но вот какое место можно считать достаточно надежным в такое непростое время?
Конечно, в их особняке имеется комната-сейф, оборудованная дедом. Как только в городе и стране стало неспокойно, отец перенес туда все самое ценное – картины Рембрандта и Веласкеса и бесподобные материнские драгоценности. Но про эту комнату знают чересчур многие.
Стало быть, нужно придумать какое-то более надежное место…
