Помнил он, как на следующий год после коронации блаженной и ныне царствующей императрицы пронесся по Москве тревожный, а потому верный слух: дескать, высокого епископа, архипастыря одной из ближних губерний, будут лишать сана, расстригать публично за великие оскорбления, кои он письменно возвел на Правительствующий Синод, обер-прокурора и даже на саму царицу. И назначено было архиереям да и рядовым священникам на том действе соприсутствовать, а как иначе, когда посреди Крестовой палаты весь Священный Синод в заседании ожидался.
Ох, неведомое дело – давно такого не бывало, может, целый век, с той всеобщей сумятицы, что впервые устроил великой державе и церкви православной тишайший и несгибаемый царь, родитель еще более грозного императора, что отцовы потрясения запредельно продлил, патриаршество упразднил, Москву покинул и новую столицу отстроил. Старики сказывали – нонешняя жизнь, непростая да нечасто веселая, и в сравнение не идет с тем временем разудалым.
Кажный день случались тогда новые рескрипты да манифесты, войны да затеи, перемены несказанные и повинности внеочередные. А что ж теперь, чего чаять, какой беды опасаться? Громогласно объявлял правительственный указ, сам читал его Еремей вслед за вздыхавшим отцом Иннокентием: «Безрассудную дерзость имел учинить некоторые письменные в крайне укорительных и злословных выражениях представления… Еще при том в подкрепление упомянутых своих злостию и ядом оскорбления Величества наполненных представлений, Священное Писание и Предание превратно же и ухищренно толковать отважился… И будучи духовному суду подвергнут, в своем тяжком преступлении добровольно признался».
Развешана была сия печатная бумага по всему городу, и возглашена не раз на площадях под бой барабанный. Оттого заполонил народ, да с жирным излишком, весь Синодский Двор – так, что солдаты караульные, штыки примкнувши и ругаясь словами самыми гнилыми, раздвигали толпу, дабы шарабан с осужденным прямо к двери подвести и в палату его без малой задержки доставить. Шумел народ, шелестел губами облупленными, подвывал сотнями глоток, загодя жалел страдальца: русский человек, он завсегда того, кто от правительства беду принял, готов слезами облить, даже ежели сам на него донос написал. Здесь же и вовсе было заверчено вдвойне: о том загодя, в заалтарной темноте и тишине, заглушая голос, проповедями натруженный, поведал Еремею отец Иннокентий. Государственное дело, оно просто не бывает.
Еще почтенный покойник, супруг нынешней императрицы, издал указ сложный, но высокополезный. Отнимались от монастырей крепостные люди да угодья, им много веков принадлежавшие, и отходили к государевой казне. С одного берега, рассуждал отец Иннокентий, се имущество – церковное, против него никому руку поднимать нельзя, а паче того власти кесарской. С другого же, нет власти аще не от Бога, учит апостол, и, правду сказать, пренебрегла церковь наша, и не раз, заветами апостольскими. Вот теперь подступила расплата. Ведь не иконы же отбирают у монастырей, не утварь церковную, а людей зависимых, да поля и нивы, коими владеть ей вовсе не свойственно. А владела, пользовала, чужим трудом жила – ай, неправильно. И крестьяне, говорил отец Иннокентий, как прослышали о том указе, в великую радость пришли, разбирать немедля стали землю да инвентарь разный, и задолго до возглашения официального бросили повинность старинную исполнять, а явившихся к ним служителей монастырских, увещевателей, ругали и хулили всячески, аж что насилием не стращали (говорят, кое-где и такое было).
Известное дело, народ наш глуп и темен, но нельзя и не задуматься, ведь наказания даются по грехам нашим. Значит, в жестокую тягость были пахарям деревенским те повинности, не к любви приучили, а к ненависти. Получается, не народ виноват, а церковь сама, особливо обитатели монастырские, на работу не спорые и, чего скрывать, не в трезвости али нестяжательстве апостольском живущие. Так и святой город Иерусалим покарал Господь разрушением, когда преисполнилась чаша терпения Его. Посему, со всеми вывертами да оговорками, нельзя не признать указа государственного для самой церкви, как и для народа, пользу. Особенно по серьезному рассуждению.
