Именно такую кружку, жестяную, без ручки, но налитую до самых краев, поднесла ему на полдник малороссийская крестьянка, хозяйка из первой же деревенской мазанки, слепо смотревшей на солнце выцветшей серой стеной. После незапланированного привала они встали рано, быстро выскочили на шлях, припустили, насколько позволяла голая и твердая колея, и добрались до ближайшего поселения, когда воздух еще не успел потерять ночную свежесть. Пока доктор пил, дивчина заигрывала с солдатами, они вяло откликались, спинным мозгом понимая, что скоротечность остановки заведомо обещает бесплодное расставание с любой раскрасавицей. Успевший разузнать дорогу возница нетерпеливо подергивал кнутом – пытался загладить свою вчерашнюю оплошность. Вдоль неровного, но уезженного и, подумал доктор, истоптанного не одною тысячей солдат тракта стояли пожелтевшие от непрерывного жара подсолнухи и слабо шелестели от ощутимого лишь ими ветра.
– Да-с, – продолжал размышлять Лемке, – не одной тысячей и даже не десятками, – русские же начали водить сюда походы целое столетие назад, еще до великого Петра. И до сих пор ничего не решено, дорогие мои господа, и даже нечего ломать голову, почему. Дурное место, дикое, забытое Всевышним. Земли сплошь неплодородные, бедные, а туда, дальше к югу, нездоровые. Лихорадка, тиф… Немудрено, что на северном берегу Понта нет почти ни одного города – людям там незачем селиться. Впрочем, русские идут не с моря, как греки и генуэзцы, а с севера, и потому у них значительно больше шансов. И людей тоже больше, и пушек. Поэтому в чисто военном смысле непонятно, за счет чего султан может отстоять свои провинции. Так ведь и раньше было то же самое, а держались: болезни, плохое знание местности, непривычность русских солдат к тамошнему климату. Говорят, в прошлую войну от поноса умерло до половины армии. Однако теперь многое изменилось: резервы империи обширнее, линии снабжения ближе и нет соперников на западе. Никто не отвлекает, не грозит, не интригует – то есть, интригует, конечно, но малыми силами и без надежды на успех. Вся Европа хочет поражения султана, а больше всех – не раз напуганная турками Австрия. Вот уж кто неоднократно ставил России палки в колеса.
Заслуженный доктор был протестантом в шестом поколении, и потому нелюбовь к венскому двору текла по его жилам с рождения. Надо даже признать, мы немного обесцветили его мысль – герр Лемке подумал: «Не раз ставили
– Так что теперь все на нашей стороне, – довел он мысль до логического конца (чему студента медицины еще тридцать лет назад научили в строгой университетской аудитории), но тут, как писали в старинных романах, чело его затуманилось. Ибо опытный врач прекрасно понимал, что оказия, по которой ему было приказано срочно выехать на юг, не является чьей-то выдумкой или прихотью. Судя по предварительным сведениям, дело действительно серьезное. И если не остановить, не задержать, хотя бы временно, сие почти несомненное несчастие, то последствия могут быть самыми катастрофическими и для хода войны, и для России, и для всей Европы, для всего даже – не удержимся, чтоб не сказать и мы вслед за приосанившемся почему-то при этой мысли господином Лемке – христианского мира.
– Хватит балаболить, – крикнул доктор солдатам и с неожиданной для его возраста ловкостью кинул кружку крестьянке. Та опешила и, выбросив руки вперед и вверх, поймала ее в подол. – Поехали, бездельники, я вас так и этак, туда и сюда! Глухо стукнув сапогами, солдаты встали во фрунт и только немного косили глазами на обнажившиеся женские ноги. Пот лил у них по ушам, прорезая дорожки на пыльной коже. Придорожная баба тоже застыла ярмарочной куклой с вытянутыми руками и преданно таращилась на строгого иноземца с москальским выговором.
Лемке с удовольствием употреблял простонародные русские выражения и умел ими пользоваться. Поэтому подчиненные его слушались, уважали, даже, можно сказать, любили. Насколько русский человек вообще может любить иностранца да иноверца, чересчур много знающего и высоко по службе поставленного.
Еремка был теперь не Еремка, а давно уж Еремей, вернее сказать, Еремей Антипович. А иногда в гордыне, глубоко запрятанной, называл себя попеременно отцом Григорием или отцом Георгием, ибо не раз посещала его голову сокровенная мысль принять в скором времени постриг и обет священнический. Бывало, впрочем, исчезала она надолго, пряталась. Но не будем чересчур спешить осуждаючи – ах, металась молодая головушка, не могла успокоиться, решиться!
Никогда человек сам себя не знает, а особенно в ранние-то лета. Только какие уж ранние – взрослый был человек Еремей и многое перевидал, перетерпел, перестрадал, как в этой юдоли земной водится.
