Но сама она, она это заслужила, выстрадала. Никто не знает и не узнает, какой ценой. Сколько потерь, и самых дорогих! Душа великих государей состоит из одних рубцов – как много правды в этих словах. Годы, годы прошли… Но она еще молода! Она теперь будет побеждать, ведь рецепт известен. Он не для слабых духом, но прочь страхи, разве раньше было легко? Цель не теряется из вида ни при каких обстоятельствах – только так ее можно достигнуть. И будет всегда долгая, кропотливая работа. Учет всевозможных факторов, возможностей, а в решающий момент – безоглядный штурм, бросок и победа, и снова триумф! Труд и разум – вот единственно возможные причины успеха. И мы научим их всех трудиться, мыслить и побеждать.
Когда последние пьяные угомонились, когда уронили головы в мутное крошево, размазанное по мостовой, когда замолкли тысячи утомившихся глоток и над городом воцарился раскатистый сап, то там и тут, изо всех дыр, канав и щелей полезли разномастные крысы, черные и серые, гладкошерстые и висломордые, острозубые и растрепанные, грязные и очень грязные.
Крысы ели, умывались, снова ели, испражнялись, визжали друг на друга, ходили по спящим людям, мочились, совокуплялись и снова резво прыгали между досок в поисках лакомых кусков. Люди им не мешали. Едва двигались потные подобия божии, и у многих из угла губ ползла расслабленная струйка слюны. Душный винный храп висел в воздухе сизым паром и не желал расходиться.
Хорошо было жить крысам в стольном городе Москве.
Доктор Иоганн Лемке совершал утренний туалет. Умывался, чистил зубы, брился – сам, без помощи цирюльника. Уже тридцать восемь лет, в столицах, уездных городах, в длительных разъездах по губерниям и на маршевых переходах в действующей армии он начинал свой день одинаково, часто не зная, сумеет ли дожить до вечера. Летали ядра, шалил в ближних лесах лихой народец, сотнями косила людей дизентерия, но доктор Лемке усердно точил бритву о старый, флорентийской кожи ремень, взбивал пену, мылил щеки и принимался за дело, поставив перед собой маленькое походное зеркальце и беспрестанно кося в него глазами. Каждое утро он действовал одинаково, не сбиваясь, брея сначала левую щеку, затем подбородок, шею и только напоследок правую щеку, то приближался лицом к зеркалу, то отдалялся от него, следуя давно заведенному, но не осознаваемому им самим ритуалу.
Предыдущую ночь доктор Лемке провел в степи, в походной палатке. Возница что-то напутал, то ли спросонья, то ли с перепою (ох, уж эта горилка!), потерял шлях, потом долго снова на него выезжал и не успел засветло добраться до небольшой крепостицы, где доктора должен был ожидать высланный заранее конвой, которому поручалось сопровождать петербургского визитера еще дальше на юг, по укреплениям и городкам новозавоеванных российской армией земель. Странное что-то творилось в тех гарнизонах, неблагополучное. Доктор Лемке был почти уверен, что знает, в чем дело, поскольку не только видел служебные бумаги, ставшие причиной его командировки, но и отлично умел читать между строк. Однако, как истинный естествоиспытатель, хотел сначала все увидеть своими глазами и только потом делать твердые выводы. Тем более, ему было дано совершенно официальное поручение с подписью и печатью, по исполнении которого он имел предписание рапортовать подробно, в письменной форме, и представить упомянутый рапорт на имя наивысочайших инстанций.
Да и дожидались его впереди инстанции тоже не малозначимые – почти самые сановные люди империи. Поскольку на юге уже несколько лет шла война: тягучая, неприятная, но неизбежная и ничем, кроме победы, завершиться не должная. Ибо знаменовала она наступление Запада на Восток, христианства на ислам, цивилизации на варварство. Ну а то, что Запад, христианство и цивилизацию воплощала в данном случае Россия – страна, в которой доктор Лемке прожил уже четверть века и которую неплохо знал, а потому понимал, сколь далека она от того, чтобы почитаться западной, христианской и, тем более, цивилизованной… Это, не раз говорил себе выпускник иенского университета, есть промысел Божий, предмет, одновременно загадочный, как все, связанное с Всевышним, и очевидный, как кружка парного молока.
