Однако после этого обратным разом начинаются вопросы средней приятности и умеренного приличия. И ведь нельзя не задать, особенно, если как на духу. Во-первых, какая у этой войны конечная цель? Поскольку, того не зная, вести кампанию за кампанией – смысл разорительный, здесь большое может быть казне стеснение, а народу неудовольствие. Тут надобно не забыть, с чего вся катавасия завертелась: с бесконечных треволнений в Земле Польской и с неизбывного нашего в них вовлечения. Хотя опять же, иначе нельзя: тоже ведь заступаемся за православных братьев, многие века надменными панами угнетаемых и в рабстве пребывающих. Теперь же, когда держава российская в силу и крепость вступила, невозможно долее того терпеть без позора. А в ту же сторону и недружнего какого короля в Варшаве видеть нельзя, прямой от такой занозы нашему государству урон и поношение.
Народ, однако, о том хоть и знает, да не слишком. Видит он, что служить ему надо в войсках отважных и бравых, а идут те войска в болота польские да степи ногайские и горы кавказские, а сверх того пески крымские да валашские. А еще чует хребтом своим, что работать ему надо денно и нощно из последних его человеческих собачьих сил, и снабжать тех доблестных воинов потребным фуражом да амуницией. И нет тому конца-краю, и нет разъяснения, и чувства никакого тоже не имеется. Кому та война потребна, кроме нас, людей образованных да политике с экономическим расчетом обученных? Народ российский, конечно, терпелив, но если расшалится, то хоть святых выноси. А ведь давно не шалил – значит, много уже накопилось, не ровен час, вырвется на свет, изрядно будет.
Во-вторых, почему мы опять с басурманином воюем в одиночку, а вся христианнейшая Европа либо в отдалении стоит, либо шлет султану дружественное одобрение и чуть ли не обещание помощи? Кто ж тогда, получается, верует в Бога Истинного? Тут даже, скажу я, опять же шепотом: а есть ли в политике, высокой и тонкой, какой Бог? Имея в виду, конечно, совесть. Сколь договоров ни заключили, как слезно ни клялись – все нарушили, разорвали и растоптали. И мы, и они, враги и друзья, народы прежние и нынешние, самые знатные государи и светлейшие императоры. Потому, коли чуток пораздумать, то выходит черным по белому: нет ни веры, ни чести, ни совести в этих делах для любой державы наипервейших. Но тогда, к чему таковая политика? Бог же все видит и обманы человеческие непременно наказует. Может ли случиться, чтобы согрешить во имя выгоды государственной, а Господь за это по головке погладит и скажет: не грешил, прощаю. А может, скажет, да не нам. Вдруг, это нас обмануть – не грех? Ой, до чего додумался, договорился… Самому страшно.
Только остановиться теперь не можно – все равно четвертуют со звоном, если спьяну кому сболтну. Потому еще самый пренеприятный вопрос на закусочку: а что народцу-то нашему страдальному сия война принесет, какую незнаемую радость? Какой душе подарок сердечный? Ведь народ-то и любовь егойная есть главное государево богатство, его, ежели по-иноземному, неизбывный капитал. Ну, так вот-с, смотрим пристально и подсчитываем на пальцах. Налоги введены новые, а за ними самые новые, торговля попритихла. Знамо дело, от поборов она завсегда прямым строем в подпол уходит. Хотя многие мануфактурщики, наоборот, рады-радешеньки: заказы военные щедры, как щи наваристые, казна ни за чем не постоит, а державный дебет с кредитом мы и в мирное время плохо сводить умеем. Ну и погоняют ушлые хозяева работничков своих почем зря, торопятся. Откупили комиссии многотысячные, отяготили карман, да уже все и потратили, теперь отвечать надо. Вот и хлещут лошадочек почем зря, охаживают палками чужие хребты да бока, тянут жилы, рвут хрящи, а на место немощных, больных и мертвых тянут из деревень новых заводских, людей-то у нас хватает. Вот чего у нас всегда хватает, так это людского товару, сырца плотского.
Я жил в Москве уже восьмой год и, скажу честно, такой погоды еще не видывал. Зима началась рано, но рано и ушла, оборвавшись топким снегом в гниющей траве, а лето, казалось, растянулось до бесконечности. Постоянно шли дожди, часто при ярком солнце, и в воздухе висела нездоровая теплая сырость. Поговаривали, что на окраинах развелось невероятное количество грызунов, да и сам я не раз видел нагловатых крыс, которые обычно не показывались из-под деревянных мостовых, а теперь в открытую шуршали по свалкам у торговых рядов. Как следствие, участились случаи тифозной лихорадки, особенно среди фабричных. Повелением московского градоначальника мне, в числе прочих докторов, предписывалось обходить прилежащие кварталы, вести учет заболевших и умерших. Передо мною радостно распахивались все двери: ведь обычно этих людей никто не лечил.
