Приземистый, одиноко стоящий питейный дом был с виду похож на небольшую гостиницу, с конюшней и дощатой прямоугольной пристройкой, человек, наверно, на десять, не более. К удивлению доктора дверь оказалась открытой и легко подалась с еле слышным скрипом, а за ней обнаружился совершенно пустой столовый зал, полутемный и тихий. Несколько мгновений Лемке стоял на пороге и почти уже собрался повернуться и выйти обратно на свет, когда чутье естествоиспытателя взяло верх и он решительно прошел к стойке, крикнул что-то, намеренно повысив голос против природного и, сверх того, трахнул кулаком по когда-то мореной толстой доске, служившей здешним прилавком. За стеной раздалось легкое шевеление, дрогнула сшитая из разномастных лоскутов занавеска, и, отогнув ее, в залу вошла маленькая девочка в криво повязанном платке с голубыми узорами, оттенявшими землистое и острое лицо. Нет, не такая уж маленькая, лет одиннадцати-двенадцати, просто у этой нации такое сложение, непривычное для северян, напомнил себе Лемке, и собрался потребовать хоть бы и вина, лишь бы не слишком кислого, но что-то его остановило.
Смотрела девочка на доктора, а вроде бы и не смотрела. Сказала что-то на своем птичьем языке, а вроде как и не говорила. И живая она была, двигалась, дышала, а на деле-то… И не успел ничего подумать бывший иенский студент, а уже все сделал: поднял доску, прошел за прилавок, обогнул смуглянку и отдернул занавеску. Руки быстрее мысли бывают, случается такое.
И сразу стали ненужными объезды окрестных деревень и обход местной больницы совокупно с гарнизонным лазаретом, и опрос коллег, словно командой «смирно» вытянутых перед столичным светилом, и осмотр нескольких десятков, если не сотен корчившихся в жестокой боли страдальцев. Но нет: все это делал доктор еще несколько дней, и внимательно смотрел язвы крупные и узлы, вздувшиеся в паху и под мышками, держал за руку лихорадочных, следил за конвульсиями, не упуская из виду стрелку хронометра… Записывал аккуратным почерком в журнал с кожаными углами, подсчитывал, сводил таблицы и равномерно заполнял их клетки, стараясь до мельчайших деталей охватить полную картину недуга, как учили его много лет назад, как сам он уже давно инструктировал молодых сослуживцев. Наблюдения велись по всем правилам науки медицинской и были достойны доклада с любых европейских кафедр, а впрочем, после завершения и обобщения, могли потянуть и на отдельный трактат.
Только все стало ясно господину доктору задолго до подведения баланса смертности и постраничного разбора симптомов, безо всякой статистики, выкладок да анализов. Вывод сделал он на самом въезде в пыльный южный город, когда, повинуясь неведомому порыву, левой рукой отодвинул занавеску в полутемном трактире и вошел в залитую сладко-приторным запахом комнату. Облезлые ковры висели по стенам, и бешено плясали пылинки, радуясь рассветным лучам. Целая семья лежала там: небось, родители той девочки, братья в сдутых шароварах, а по платкам да пеленкам – малые сестры. Знал доктор то выражение, что было у них на лицах. Видел его, хоть в последний раз уже давно, в Сербии или, кажется, Боснии, во время прошлой войны, когда вместе с российской миссией состоял при австрийском штабе, а еще раньше – совсем молодым человеком, недавним диссертантом, в тех благословенных областях Средиземноморья, где Прованс встречается с Пьемонтом.
Однако не было и там тогда, и здесь, в тусклом городке, за который отчего-то решили схлестнуться две бескрайние империи, никакого благословения, а только проклятие. И были у проклятия ноги, не сидело оно на месте. Шло медленно, но верно, от одной армии к другой, караванами да бродягами, дезертирами да розничными торговцами, конокрадами да базарными девками. Хоть и плохо уже видел доктор в темноте, а обо всем догадался в мгновение, не посредством кропотливого исследования, а одним чутьем тут же поставив правильный диагноз. «Огня, огня сюда надо, заодно и прокоптить весь дом хорошенько, да и мою одежду тоже следовало бы». И спустя несколько минут вернулся вместе с солдатами, и горел у него в руке яркий факел.
Только одно не удавалось доктору Лемке уже несколько дней: убедить начальника ясского гарнизона генерала фон Штофельна в том, что в городе начался мор, что не держаться за валашскую столицу надобно, а драпать, спасать, пока не поздно, солдат, обозных, слуг да и себя, грешного. Все ведь под Богом ходим. Или наоборот: «Она не разбирает». И на немецком пробовал, и на русском, даже с употреблением известных выражений, и наедине показывал выкладки, и при подчиненных закатывал сцены, и обещал написать донесения всем армейским командующим, не исключая даже самое высочайшее имя. И написал ведь, когда отчаялся – было с чего! Какой, однако, оказался господин генерал упорный служака, с каким превосходным гонором не желал ничего видеть или слышать. И кричишь ему на родном для них обоих языке: «Die Pest, mein lieber Herr, die Pest!» Или проще, по-русски: «Чума, милый мой государь, чума!»
