Тяжело вести рассуждение, когда сердце болит: ведь почти в самом пекле сынок Афоня, поручик новоиспеченный. Идут от него, слава Богу, ровным строем письма одновременно и правдивые, и радостные. Радостно, что крепости неприятельские берем одну за другой, и что в сражениях ворогу ни разу устоять не удалось, а ведь как кудахтали! Как боялись! Дескать, далеко склады от театров военных, и солнце жаркое, российскому мужику непривычное, и сил у султана немерено. И что ж – бегут басурмане от наших соколиков, и никакое им солнце да неведомые степи не помеха. А правда же добавочная, как водится, не столь сладкая, в том, что по всем этим крепостям, государыней с великою славою приобретенным, гуляет зараза, никаким карантинам не подвластная. В гарнизонах тамошних, как и от других верных людей известно, положение почти аховое. То ли пятнистая лихорадка, то ли еще какая немочь, извода даже более зловредного, валит целыми ротами. Хоть из наших, пишут, по меньшей мере, целая треть выздоравливает, а у местных почти все умирают, потому что родные их тут же бросают без ухода и христианского погребения.
Места же там бедные, ох, бедные места, и ежели кто богу душу отдаст – мародеры тут как тут, никаких караулов не напасешься. Отчаянный народ: чуть не могилы раскапывают, ничего не боятся, пока сами помирать не начнут. И все ближе к нам язва эта, все больше на север забирает. От себя добавлю, что с недавних пор приказано по южным трактам установить шлагбаумы и купцов да обозы торговые подвергать осмотру вплоть до конфискации. Да только против любого строгого приказа есть у нас извечное народное средство, называется взятка. Так что пока не объявят распоряжение от высочайшего имени и под самым страшным страхом, ничего не будет. А как объявить-то? Сразу же паника, беженцы во все стороны, хуже бы не стало. Сказывают, в Польше, да и в самой Малороссии, как ударит мор, то сразу отравителей ищут или, наприклад, колдунов. И едва на кого покажут, особо если из пришлых, – пиши пропало, палят заживо или забивают до смерти. Эх, милые, если б таковое лекарство хоть малую силу имело, разве ж мы бы его не знали?
Но все-таки каковы орлы наши, молодцы румянцевские! Славной метлой дали турку по гузке. Одно печалит: судьба корабликов наших, что снарядили да отправили в неведомые моря прошлой осенью. Вот это расход самый что ни есть бессмысленный, выброс на ветер денег великих и людишек не самых последних. А ведь учинили сию растрату только от одного тщеславия, еще же ей имя – гордыня. И какой фазан речистый государыне такое разорение посоветовать мог и, главное, убедить ее крепким резоном? Впрочем, очень даже известно кто, хорошо известно, притворяться не будем. Так на что ж тогда иные советники, хотя б господин воспитатель принца наследного, иностранной коллегии голова, человек, умом не обделенный и к высочайшему уху доступ имеющий? Видать, не осилил. Или не захотел? В высокой политике так заведено – кое-что проиграть надобно, дабы потом главное выиграть. Самое важное здесь – своевременность. Ведь ее величество и сама не всегда в своих экивоках уверена, а с тех пор какой однова был афронт неудобственный!
Второпях фельдмаршала с командования турнула, и оскорбительно причем, а он тем временем, оказывается, неприятеля хорошенько отколошматил. А в Петербурге решили, что он не к бою готовится, а медлит, и решили сразу отрезать. Ну, и интриги, конечно, – один шепчет, другой подзуживает. В результате депеши разминулись и вышло ахово. Получилось, что победителю в награду тут же объявили полный ремиз. Обидно, а главное, какой опрометчивый пример остальным офицерам. Потом, правда, подсластили ему, здорово подсластили, но все одно, коряво вышло.
Теперь вот это предприятие – уговорил матушку понятно кто, и в каких кабинетах альковных – тоже понятно, да начальника к тому ж присоветовал непременного и многоспособного, благо тот оченно удачно сейчас в Италии лечиться соизволит. Пусть и принимает командование, ничего, что он кораблей ни разу не водил, а в море лучше всего умеет саженками плавать. Зато кровиночка родная, значит, талант и победитель.
Вот и получается, стали наши морячки разменной деньгой, отрубями государевыми, утехой чужого тщеславия. Державный, как говорится, расход. Пропадут, бедные, ни за понюшку табаку, сгинут в дальних волнах, и не вспомнит о них никто. Ни в приказе, ни в газетке слова не обронят, разве молебен отслужат тихо-тихо где-нибудь в порту кронштадтском и свечки поставят в боковом притворе – не по числу убиенных воинов, а по числу кораблей потерянных.
