Ему давно было пора вступить в законный брак, вспомнить о грядущей старости. Ефросинья же не могла и помыслить о том, чтобы перейти в иную веру, хотя, думал иногда Уилсон, оставь они Россию, это мнение могло бы перемениться. Да, вот в этом был главный вопрос: покидать ли Россию? И если да, то кто поедет с ним? Сын – вне сомнения, тут бы он не потерпел никаких возражений. А Ефросинья? И в каком качестве? Английским она не овладела, ее дочери тоже не выходили с женской половины и общались с папенькой только по-русски. И да, в его доме как-то сама собой образовалась та часть, где правила Ефросинья, откуда она редко отлучалась, где жили слуги, часто совершенно бесполезные; и иная, с кабинетом, курительной, библиотекой и мастерской, где по-прежнему царил он, где принимал редких гостей и частых деловых посетителей. Между ними существовала невидимая граница, и коммерсант знал, что уборщики, прачки и полотеры неохотно заходят на его половину. И был вынужден признаться самому себе, что такие обычаи скорее напоминают русскую патриархальность, нежели Европу или, тем более, Британию. И это в Петербурге, где любой мелкий чиновник норовит подражать лондонским или парижским нравам! Так не должно было быть, так не могло продолжаться. Как-то неправильно все шло и нуждалось в непременной починке. Но ничего не менялось, поскольку для перемен были потребны крутые меры, а их почтенный коммерсант избегал. То ли из-за нерешительности, отнюдь не свойственной ему во всех остальных делах, то ли по привычке. Ведь не так плохо жилось ему при установленных – а не им ли самим? – порядках, ведь от скольких мелочных забот он был избавлен. Но все же просыпалось в нем некоторое волнение, когда дети поутру, вслед за Ефросиньей, выстроившись по старшинству, целовали ему руку, не раз задавал он себе вопрос, а не считают ли они его, своего отца, чужим?
Однако в последнее время к беспокойствам на домашнем фронте прибавились и деловые заботы. Летом из Европы стали поступать известия о заразной болезни, напавшей на польские земли. Удивляло, что пограничные российские губернии в этих сообщениях не упоминались. Правда, почти одновременно пришли новости о громких успехах графа Румянцева. Даже учитывая склонность русских к напыщенному языку и преувеличению собственных побед, было очевидно, что султанским войскам нанесен страшный урон и что Порта теперь перестанет искать счастье на поле боя, а предпочтет затягивать войну, надеясь переманить изменчивую удачу. Кстати, подумал мистер Уилсон, эпидемия может туркам помочь. Хотя такие напасти не разбирают, кто свой, кто чужой. Впрочем, он хорошо знал, что русская армия, как и любая другая, теряет от болезней много больше солдат, чем от пуль противника. Прибавьте к этому, милостивые господа, непривычный климат, плохое снабжение и малые понятия офицерства о мерах гигиены, и тогда не исключено, что у султана еще есть шанс зацепиться за ничью.
Так что в размышлениях почтенного коммерсанта присутствовали и резон, и полновесный анализ, и деловая проницательность. Все было. Нет преград перед неумолимой логикой – вот так, господа! Но иногда, засыпая, спрашивал себя мистер Уилсон: «А о чем думает Ефросинья? О чем она на самом деле думает?»
Все бы хорошо, все бы замечательно, если бы не известия о язве моровой, хворобе смертной. И вроде нечего бояться, далеко буйствует лихоманка, да вот чересчур уж заливисто расписывают газетки ужасные ужасы, метущие враждебную империю вдоль и поперек. Ни слова о том, что Речь Посполитая той же напастью поражена, а цесарь с королем по всем границам карантины повыставили, да и наши, небось, тоже, озорники, штыками ощетинились. А ежели не подсуетились, на «авось» поставили? Тогда плохо: наши-то известия вернее газетных. И в сумме получается, что зараза уже подобралась к малороссийским пределам, а в областях, баталиям подверженным, и вовсе свирепствует. Однако главные силы господина графа болезнью отнюдь не затронуты и, наоборот, успели за это время российское оружие двоекратно новыми лаврами увить. Это сейчас самое главное дело и наивеличайшая новость. Дали турку прикурить от большого фитиля, впредь он над дедовскими нашими неудачами куражиться не будет. Шутка ли, сам великий визирь со целою армией без оглядки и во всей мочи улететывал, говорят, чуть шальвары не потерял.
