Теперь разъясняюсь. Афонька-то мой уже месяца с два переведен, и оказался во второй армии, той, что славой маленечко обойдена оказалась, и совсем не по праву. Оттуда и сведения, оттуда и заботы. Давеча получил от сына письмо серое, дымом окуренное, уксусом обрызганное, но разборчивое. Пишет, правда, что у них-то в частях полный порядок, хватает лихоманка только редких горемык, по большей части в обозе, у нестроевых, и сверх того чуток среди нижних чинов. Ибо начальствующий генерал принял меры верные, по науке медицинской и от дохтура знающего, который еще на линии фронта эту заразу укоротить сумел. Вследствие чего в главном лагере болезни почти и допущено не было, кроме как если кто уже успел ее подцепить, да не сразу обнаружил. И крепость неприятельскую потому взяли без особых потерь, оттого, кстати, и славы меньше, и чести. Вестимо дело, у нас, если без потерь, то награждают поменее. Значит, не храбро бился, если руки-ноги целы и голова не оторвана.
«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству о немедленном выставлении карантинов во исполнение данных мне инструкций. Торговые обозы задерживаются на подступах к Киеву и отводятся в надлежаще огороженные загоны для простаивания товаров в течение установленного срока. Вместе с тем сообщаю, что хоть распространения болезни у нас пока не заметно, сказать что-нибудь определенное на сей час затруднительно, ибо за каждой смертию в столь большом городе уследить невозможно. Впрочем, регистр покойников ведется тщательно и особого увеличения не обнаружил.
Вдобавок, снаряженные мною наряды ежедневно проверяют госпитали, церкви и самые кладбища, дабы проследить за внешним обликом недавно упокоившихся и при обнаружении подозрительных примет немедленно о том сообщить. На всякий случай совершены приготовления для огораживания некоторых городских частей, прежде всего, причалов и складов, ибо, согласно всеобщему мнению, возникновения мора нужно скорее ожидать в местах грязных, неустроенных, с большим скоплением пришлого народа и подлого люда. О крепости беспокоиться не надобно: она, во-первых, снаряжена всем необходимым для долгой осады, а во-вторых, в силу своего положения мало сообщается с остальным городом. Отпуска солдатам я отменил до особого распоряжения. За гарнизонной больницей следим особенно тщательно. В последних строках заверяю Ваше Величество, что делаю все что могу и даже более того, и неизменно продолжаю уповать на Волю Божью».
Доктор Лемке ехал на север. Доктор очень устал, и хоть давно не видел себя в зеркале, но знал: безвозвратно изменилось его лицо, он полностью поседел, обветрился и наконец стал выглядеть на свои годы, а ведь как долго держался молодцом. Но не было в душе у бывшего иенского студента никакого сожаления, но и легкости исполненного долга, о которой столько распространялись с кафедр прославленные профессора, тоже не было. Лишь давила, все сильнее и сильнее, тяжесть от немыслимого груза, который он нес уже который месяц. Не стихала буря, а металась по пыльным равнинам, вдоль дорог, вслед за шарканьем побирающихся беженцев. И неясно было, сколько еще мощи осталось в покосившихся плечах советника медицины.
Доктор знал, что его ждет впереди, поскольку не проходило и дня, чтобы он не слышал о случаях болезни, – и чем быстрее продвигался вперед, тем громче и свежее становились эти известия, не давнее едва присыпанной могилы. Тем больше боялись люди врачей и идущих вслед за ними служилых людей со штыками наперевес, разбегались, прятались, все дальше и глубже уносили смертную заразу. Отроду не любивший себя обманывать, герр Лемке понимал: вполне возможно, что там, всего в неделе пути, где широкая дорога встречается с полноводной рекой, в городе, пусть и не совсем столичном, но очень важном для страны и для войны, вовсю идет страшный мор. Доктор спешил. Ведь кому бороться с язвенным поветрием? Даже в самом сердце империи наперечет были врачи выученные, дело знающие, которых бы еще – а не главнее ли это всего остального? – местные жители почитали за своих. Которым бы верили хоть отчасти и обманывали не всегда.
Каждый вечер по приезде в придорожный городок, случалось, и село, доктор делал обход и заносил результаты в походный дневник. В трактире или крестьянской горнице, еще до еды. Утолив голод, перечитывал, вносил исправления.
Зачем, не знал. Просто его так учили: подробно записывать наблюдения, все наличные цифры, возраст, пол заболевших, возникшие вдруг соображения, а потом, в случае чего, сверяться с ними. Вот он и записывал, складывал, сверялся, не забывал про погодные условия, дважды в день мерил температуру воздуха. Не отступало лето перед сентябрем и севером – палило по-прежнему. Даже хуже, чем палило: то вдруг выкатывало страшноватое в полнеба солнце, то сразу затем лил густой, жирный дождь, а за ним – снова парил ненасытный красный шар. Водяная пыль стояла в воздухе, чернила кожу, никуда не уносилась топкая банная сырость.
