Невеста моя была из относительно зажиточной семьи. Звали ее Анастасия. Не красавица – да красавицу за иноземца бы и не отдали, – но мила, приветлива и чистосердечна. Немного владела грамотой и счетом, благодаря своему отцу, владельцу небольшой лавки и человеку очень даже современных убеждений, регулярно читавшему газеты.
Откровенно говоря, женившись, я неожиданно приобрел к самому себе известное уважение. Итак, мне уже за тридцать, но я добился немалого: приписан к лучшему госпиталю громадного города, владелец половины дома (спасибо приданому моей благоверной), в конце концов, почтенный человек, известный властям и соседям. У меня одна за другой родились две дочери, видел я их, правда, очень редко по причине большой занятости. А что прикажете – отказываться от денег, которые сами плыли мне в руки? Соблюдать все посты и праздники, подобно местным горожанам? – поверите ли, они занимают едва не полгода! Нет, никогда. Вот я и работал: помогал другим и гордился собой.
Подобных эмоций только добавило состоявшееся знакомство с заезжим визитером из северной столицы, моим соотечественником. Не помню толком, кто мне его представил и даже затруднюсь теперь описать его внешность. Ничего примечательного, но невероятная тонкость и приятность обращения, от которой я, признаться, в России уже отвык. Народ там грубый и откровенный, и я под его воздействием стал таким же: начал ругаться, распускать понемногу руки, особенно общаясь с прислугой, и не переживать над каждым покойником.
Так вот, соотечественник оказался человеком чрезвычайно любопытным и деликатным, в самом скором времени он позвал меня на обед в одно из лучших московских заведений и целый вечер расспрашивал об устройстве врачебной службы империи, болезнях, поражающих местное население, и о мануфактурах, которые я по долгу службы вынужден был посещать.
Дело в том, что в России мало свободных фабричных: как правило, это люди, принадлежащие казне либо отдельным хозяевам, и я затрудняюсь сказать, чье положение хуже. Наверно, правильнее всего выразиться в том смысле, что их положение ужасно по-разному и одновременно имеет различные способы облегчения. Например, частный фабрикант полностью распоряжается жизнью и смертью своих крепостных, что иногда открывает возможности для жутчайших злоупотреблений. Однако немало и обратных случаев, когда владелец мануфактуры ведет себя как добрый христианин, не доводя работников до последней степени отчаяния. Так что общего правила здесь нет.
Государство же – главный собственник России, оно владеет слишком большим количеством людей, а потому вообще не склонно заботиться об их благосостоянии. Это чересчур сложно и накладно. К тому же русское чиновничество даже более воровато, чем наше, а что скрывать, я в юности частенько оказывался свидетелем неблаговидных поступков разных интендантов, директоров и прочих королевских служителей, скользких дел, в которых, стыдно признаться, был замешан и мой дорогой батюшка. Но долг платежом красен, говорят русские, благодаря тогдашним связям ему и удалось поначалу вызволить меня – ведь я покинул Страсбург свободным! – из той дурной истории, с которой я начал свое повествование и которая теперь мне кажется до нелепости невинной.
Впрочем, речь сейчас о том, что русское правительство заботится о своем работном люде, только когда он начинает умирать в слишком больших количествах, тем самым нанося государству прямой урон. Иначе кто же будет неустанным трудом обогащать корону? В таких случаях меры принимаются весьма суровые, а потому управляющие фабриками, каково бы ни было их стремление к обогащению, стараются поддерживать вверенные их попечению производства в некотором порядке. Если они и не исполняют в точности все законоустанавливающие циркуляры, многие из которых, признаю, вполне гуманны, то все-таки следят за тем, чтобы не переходить границы приличия. Работа же фабричного начальства оценивается правительством по количеству товара, а серьезный убыток живой силы неминуемо приводит к недостаче, что обречено ревизии или даже полицейскому сыску.
