Копились заметки, тетрадь за тетрадью, цифры уже не складывались – умножались. В каждой деревне видел доктор пустые дома, заброшенные улицы и собак, ошалевших от голода и приволья. Кресты над могилами еще сочились последним соком, но трогать их было нельзя. Лемке понимал: болезнь скоротечна и беспощадна, ему бы чуть переждать, и неминуемо свалятся с ног новые жертвы, вот тогда он воочию убедится… Но остановиться доктор не мог. Наконец, за два дня пути до города все неожиданно совпало, и он почти догнал чуму.
Пациента, что, по рассказам окружающих, почувствовал себя дурно прошлой ночью, хоронили на глазах у доктора. Лемке даже успел бегло осмотреть труп. Теперь сомнений не было. Пока он наводил порядок в армии Панина, пока писал отчаянные депеши в Петербург, моровая язва обошла все заслоны. Или ее кто-то нес? «Река, – вдруг подумал Лемке, – конечно, река. Господи, я страшный болван. Надо было упредить, известить. Хотя какие на этой реке могут быть караулы?»
Только почему, промелькнуло в голове у доктора, он видел так много смертей среди мукомолов? Подчистую мела зараза хозяев вместе с работниками. В каждой деревне народ утверждал, что мельника покарал Господь и прибрал его в числе первых. Да, народ не любит богатых, ни один народ не любит богатых, но мельников – и это было очевидно – никто не убивал. Но и не помогал – семьями вымирали они, семьями. Издалека пахли гниющим зерном опустевшие погреба. И никто не зарился на вяло подрагивающие крыльями мельницы, никто не желал к ним подходить. Кажется, есть поверье, что там любит обитать нечистый – доктор не мог вспомнить, какому народу оно в точности принадлежит. Все-таки до чего суеверны местные обитатели! Трупы сжечь, дом обкурить, бумаги выправить – и твое счастье, владей – не хочу! «Кто смел, – неожиданно выговорили его губы, – тот и съел».
В этот ясный сентябрьский день Подол закрыли на карантин. Выставили рогатки, ощетинились штыками наспех сколоченные будки. Меньше стало человеческого мусора, отбросов, кала, меньше вкусной еды крысам. Обиделись крысы на людскую неблагодарность и бросились врассыпную по городу. Разные были крысы, серые и черные, с приглаженной шерсткой и взъерошенные, все красноглазые и до пропавшей пищи жадные. У некоторых даже в животе мутило от внезапного недоеда и в голове потрескивало. Но привычная ведь к любой напасти животина: чуть не быстрее всех на белом свете жрет, еще и не то видела. Бывал в городе и пожар, и всамделишный голод – все перенесла, перетерпела прожорливая тварь, снова расплодилась стократно и опять заполонила гнилые окраины.
Неслись по городу крысы мелкими стайками, прохожих пугали, да не всех, а только чистую публику, кстати, редкую. А почему никто не гулял, в парк не ехал? Непонятно. И ведь главное: как тепло было, какая радость на душе играть в такое время должна! Катил волны батюшка Днепр, перестукивались лодки у причалов, только не было отчего-то слышно народа на прибрежных улицах, тишина стояла, тишина глухая стояла в воздухе, только время от времени перемежалась она чьим-то слабым стоном.
Врачей и священников губернатор туда, за рогатки, пускать не разрешил: самим нужны. Найдем еще кого лечить и, грехи наши тяжкие, кого отпевать напоследок. Священники ругались, грозили анафемой и Божьим гневом, но государственной воле не перечили, знали: с этой властью шутки плохи. А врачи да хирурги и в полный рост были рады-радешеньки. До того они две недели водили за нос вконец ополоумевшее начальство: вроде да, чума, а вроде – нет, вовсе не чума. Латинскими словами пулялись, как горохом – не разберешь, кто прав. И ведь верилось им, чего скрывать, да и хотелось верить, что рано волосы рвать, не посетила покуда город гостья страшная, непреклонная. Тем паче что за тревогу ложную можно, понимаешь, хорошенько схлопотать и по загривку и прямо в ряшку. Но под конец лопнуло-таки терпение его высокодолжностного превосходительства, уже хотел губернатор допросить энтих эскулапов с пристрастием и с немалою угрозою, да вдруг понял: они действительно не знают. Никто в этом городе ничего не знает про чуму.
Почтенный мистер Уилсон неплохо знал географию, как и положено, заметим здесь, прилично образованному англичанину. И потому уже несколько дней свербела у него в голове какая-то не вполне осознанная мысль, которую до конца додумывать не хотелось, ибо была эта мысль неприятная. Отмахивался от нее, как от мухи, да что там – как от шершня гудящего.
Раз в неделю коммерсант читал в клубе газеты, за несколько дней до того прибывшие из Европы. Корабли, особенно британские, шли в Петербург неостановимым потоком – разные казенные товары (а других в России не так чтобы много, и для их вывоза нужно обязательное государственное разрешение) можно было сейчас купить за малые, часто смешные деньги. Очень, понимаешь, нуждалась армия ее императорского величества в финансовой поддержке цивилизованного мира.
