Все это я рассказал заезжему соотечественнику, что-то, конечно, упустив и, покаюсь, слегка преувеличив некоторые детали, дабы произвести на гостя – чье внимание, мне, не скрою, льстило – дополнительное впечатление. Его реакция меня несколько удивила. Поахав, как положено, он без дальнейших вступлений объяснил, что уже много лет пишет труд по управлению общественным здоровьем и что в этом трактате будут разделы, посвященные всем великим европейским державам. Только, увы, в России он ненадолго и боится, что, не владея местным наречием, может наделать непростительных ошибок. Поэтому не соглашусь ли я в течение двух-трех недель, безусловно, не бесплатно, перенести только что изложенные факты на бумагу и переслать их по такому-то адресу? «И на всякий случай еще одну копию вот сюда. Конечно, услуги переписчика я тоже оплачу. Понимаете, это как-никак magnum opus, работа всей моей жизни и будет так досадно, если в нее вкрадутся неверные сведения о России. Могут быть даже дипломатические осложнения. Так я могу на вас рассчитывать, мой дорогой друг?»
До сих пор не понимаю, почему я так легко согласился. Деньги он мне предложил внушительные, но не сверхъестественные. Да я их еще должен был заслужить, причем изрядно потрудившись: по мере того, как я все более склонялся к тому, чтобы принять его предложение, список предъявленных мне вопросов продолжал расширяться. Впрочем, наши переговоры шли легко и мои ответные условия, пусть и не сразу, но тоже были приняты. Не скрою, в итоге я был доволен тем, что выторговал чуть больший гонорар и с тщанием его отработал, ведь не так уж часто нам предоставляется возможность честно продать свои знания. Заодно я заново научился владеть пером, даже приобрел к этому охоту, не отпускающую меня, как видите, и до совсем седых волос.
Губернатор рвал и метал, а точнее, попросту боялся. Ну зачем этого приезжего эскулапа потянуло за рогатки? Что, ему жизнь не дорога? «Дорога, дорога, – успокоил его доктор Лемке, – но ваша жизнь мне дорога тоже, даже, не побоюсь сказать, превыше собственной, поскольку за здоровье верного и усердного слуги государева я лично отвечаю перед ее императорским величеством». «Льстит, собака, – подумал губернатор, но вслух ничего не сказал. – Посмотрим, что он сейчас просить станет. Не дам, ничего не дам. Легче в крепость спрятаться, там и припасы есть армейские. Всего вдоволь, несколько месяцев продержимся, до зимы уж точно».
«Ох, – тут неприятственно стало на душе, и холодок побежал по становому хребту, – нынче же надо писать в столицу донесение, срок подоспел, да и вообще – ждут там, а коли не дождутся… Или отложить до завтра, утро вечера… Вдруг само рассосется, вдруг все неправда, и этот неуемный доктор, седой да серый, строгий и немецкий, дело свое знает ничуть не лучше наших доморощенных идиотов?»
Лемке пристально смотрел на губернатора, важного сановного русского, толстоватого, как почти все провинциальное начальство, в плохо сидевшем мундире и сочных тупоносых сапогах, который непрестанно потел и поэтому постоянно вытирал бритый затылок грязным платком из дорогого кружева. И понял, что его надо напугать, только тогда он начнет действовать. Доктор оказался наполовину прав. Потому что есть не вполне определимая, но явная черта между пределами страха и страхом без границ. И один и тот же человек может за краткое время оказаться по обе ее стороны: сначала свыкнуться с неизбежным и проявить твердость духа, а потом сорваться и с головой погрузиться в трясину всепобедного ужаса.
Сам доктор не боялся умереть, поскольку наверное знал, что умрет, и с младых лет, почти еще со школьного учения, готовил себя к уходу в небытие. Так учили древние, да и некоторые современные философы, и он с ними был согласен. К тому же доктор прожил всю жизнь среди смертей, хотя чего здесь необычного? Искренне благодарили люди Бога за каждое новое утро, часто зная, что соседу, которого день назад скрутила невесть откуда взявшаяся трясучая, этого сделать уже не дано.
Но даже против собственных коллег был господин Лемке слишком опытен в делах смертных, ибо не чурался эпидемий и самых безнадежных больных. Даже если забраться выше и взять боевых генералов, что посылают на смерть целые батальоны, а потом ленивой трусцой объезжают свежие поля сражений в сопровождении подобострастной свиты, то много больше их видел людской муки советник медицины: от страданий необлегчаемых до жестоких конвульсий, переходящих в агонию, а затем в вечный покой. Баталия за целую кампанию бывает только одна, редко две, а понос с лихорадкою усердствуют ежедневно и еженощно.
