Никто присяги не исполнил, ни один за оглоблю не взялся. Да и что сделать-то здесь можно было? К тому ж самые умные из служивых да чиновных успели кордоны обойти и драпануть на все четыре стороны. Особенно если есть поместье собственное, куда можно по-быстрому доехать и ото всех прохожих запереться. Потому чистая публика из города – в два счета шасть и нетути, остался лишь народ да солдаты. И лично сам господин губернатор тоже сбежал, не выдержал. Несколько недель простоял, карантин устроил, а потом отремизился. Бросил, так сказать, на произвол судьбы.
Почему его матушка за такую измену простить соизволила, непонятно. То есть понятно, конечно: на радостях и чтобы не гневить провидение. Поскольку Господь осерчал, да Господь и помиловал, пошла, сказывают, смертная язва на убыль. Еще бы, такие ныне опустились морозы по Руси великой, чуть не воздух хрустит, видать и миазмам зловредным они тоже не содружественны. Что сказать, неимоверная состоит польза от сил родной природы: завсегда спасают они русского человека от неизбывных напастей чужеродных, занесенных к нам из далека-далека за грехи наши бесчисленные.
Доктор Лемке очень устал. И холодно было ему, холодно. Четыре месяца провел он в Киеве, и слились они в один день.
Мертвецы, сожженные дома, подводы с трупами, волнения после приказа о выводе карантина на речной остров, исчезновение из города всех должностных лиц и столь же неожиданное их появление, когда эпидемия стала затихать – он отмечал это где-то в глубине души, но ни секунды не потратил на обдумывание проблем, в строгом смысле слова немедицинских. Не имелось у него времени реагировать на что-либо без прямого отношения к делу. А вот то, что многие больные умирали скоротечно, без нарывов на теле, чего в книгах до сих пор описано не было, отметил в специальном примечании.
Думал, стоит ли вообще упоминать о возможных методах излечения – слишком уж были они ненадежны и хлопотны. Но потом решил – надо, пусть с оговорками и не обещая особенного успеха. Знания утаивать нельзя, даже столь несовершенные. И помнил, что все повернулось к добру в ноябре, когда, наконец, пришли первые заморозки и ушлые крысы перестали бегать по городу взад-вперед.
И встала, встала река, уже после нового года, который некому было праздновать, разве что на Рождество тихо-тихо, при малом народе, прошли обычные службы. Не велел Лемке созывать прихожан, и послушался, в этот раз послушался его губернатор, и епископ тоже не возразил.
Не осень стояла на дворе – лето. Влажно было в воздухе, потно телу. По слободе ходил Еремей, и не без дела, а посещал прихожан. Знал, кто болен, кто гол, у кого в доме роды, у кого – похороны. Нет, нельзя это было назвать окормлением, да и неправильно. Невместно даже. Окормление – это когда отец Иннокентий степенно чай пьет, о божественном толкует и невзначай направляет детей своих если и не на истинный путь, да хоть подальше от худого.
Даже просто отсрочить грех, до заката или рассвета следующего, и то хорошо. Тут, в фабричной слободе до дурных тропок далеко ходить не надобно. И народ живет ушлый да разбитной, что за народ – сегодня есть, завтра нет, то ли помер, то ли убег, то ли в канаве валяется. И не переводится ведь товар человечий, не иссякают души перекатные – вот какова загадка, только легка она. Ибо со всех сторон да пределов прибивается к Первопрестольной беспорточный люд: кто заради заработка, кто для схорону, а все больше оттого, что, говорят, тяжела жизнь по бескрайней Руси, ищут здесь, в великом городе православном облегчения своей судьбинушке горькой.
Вот только свернул Еремей во двор, а там на замызганной лавке хозяин, глаза пьяные, рубаха навыпуск. А рядом с ним еще двое сидят, в армяках грязных, ненашенских. Сразу видно: с дороги странники, с дальней дороги. «Спаси Бог». – «И вас также». – «Откуда?» – спросил. Нет, пить не стал, разве если воды в кружку плеснут. «С Малороссии», – ну, это по говору сразу слышно было. «Что, из самого Киева?» Как-то дрогнули тут пришельцы. «Нет, не из Киева. С Нежина мы, слыхали про Нежин?» – «Слыхали. Как там у вас в Нежине? Говорят, нелады разные стоят на Украйне: то ли неурожай, то ли иное какое бедствие, да и война под самым боком». – «Да нет, не слыхали мы про такие беды, хотя да, война. А вот где бы подработать устроиться? И чтоб с жильем, каким-никаким, полкой дощатой, ямой сухой». Опередил Еремея хозяин: «Да на Двор суконный всегда люди нужны. А бумаги есть какие у вас, чтоб доказать – не беглые вы?» – «Нет, мы крестьяне посполитые, владельцев не имеем, работаем на того, с кем договоримся, а вот отпускное свидетельство от последнего барина имеется».
