Теперь же передо мною разверзлась бездна. Не скажу, что я хорошо знал Россию, но все же не раз выезжал за пределы Москвы в составе врачебных инспекций, почему и был неплохо осведомлен о характере провинциальных властей и уровне тамошних медиков. Хорошо если в уездном городе можно было найти одного хирурга, а в губернском – двух-трех. Слышал я и том, что стоит удалиться от столицы на три-четыре сотни верст (примерно сотню лье), как и того не окажется, одни костоправы, травники да кровопускатели. Удивительно еще, как здесь до сих пор не случилось мора, подобного тому, что надвигался на нас, – я вдруг понял это с необыкновенной отчетливостью – надвигался на потный, грязный, переполненный нечистотами, грызунами, мухами и вшами город.
Понемногу служители коллегии разговорились, и я узнал гораздо больше, чем мог рассчитывать. Есть люди, которых страх делает словоохотливыми, таковы большинство российских бюрократов, ибо они всегда ведут с собой внутренний монолог, готовясь к тому моменту, когда кто-то заставит их давать оправдания письменно и под присягой. Так вот, в старую столицу было направлено две дюжины экземпляров труда высокоученого и, должен признать, отважного немца. На мой взгляд, хватило бы и одной. Свежеотпечатанные фолианты в буквальном смысле жгли руки моих собеседников. Поэтому все оказалось очень легко, и я унес с собой плотную кожаную тетрадь, провожаемый радостными взглядами чиновников. Почему-то им казалось, что стоит избавиться от всех книг, оказавшихся у них на хранении, как исчезнет из воздуха и почти материализовавшееся слово, которое стояло на титульном листе.
«Повеление Вашего Императорского Величества исполнено в точности. Полицейские и военные заставы как на ближних, так и на дальних подступах к Первопрестольной учреждены и инструктированы действовать с наивеличайшей строгостью и тщанием. Все новоприбывшие из Малороссии опрашиваются особо и задерживаются на срок до месяца, дабы с точностью уяснить, не проявится ли у них какая порча, а их грузы отделяются для бессрочного хранения, покуда не поступит дополнительных указаний, о которых Ваше Величество почтительнейше прошу. Отдельно бью челом об инструкциях касательно раненых и увечных, поступающих из действующей армии. Всеподданейше кланяюсь и ежечасно молюсь о здоровье Вашего Величества и Его Императорского Высочества».
…А про пленных-то тоже надо было написать ее величеству или хотя бы кому из ближних советников. Сидят по разным уездным городам, кормятся плохо, болеют. Охрана их одалживает помещикам местным навроде крепостных, всем удобно: одним – бесплатные работники, другие на хлебах казенных экономят. И пленные рады-радешеньки: кормят, спать дают в тепле. Никто не бежит, тем паче много там православных, силою турком на войну загнанных. Так ведь зараза не смотрит, кто свой, кто чужой, басурманин али честной христианин. И если окажется кто с лихорадкой этой… Рассказывают, разбрелись бедолаги по окрестностям всяким, не сосчитаешь. Теперь вот и еще одна забота, ежели исполнять, как указано – их-то в карантине не подержишь, там и места такого нет….Как будто для других есть: в считанные дни все переполнилось. Вот бы чем озаботились в Петербурге. Но нет, промолчал. Даже про раненых вставил – трепетал, переписать хотел. На войне такого ни разу не было, ни под ядрами, ни в виду конницы вражеской, а вот поди ж ты. Да, ваше превосходительство, господин генерал-губернатор, – извольте напрямки, как перед Богом – смалодушничал. Плохо. И что, спрашивается, трепетать-то? В Сибирь не пошлют – не те времена, не те мои годы, не те заслуги, разве что в отставку почетную. И не пора ли, а, брат Петруша? Нет, нельзя, то не отставка будет, а прямое дезертирство. Позор несмываемый.
И ведь только отправил письмо – честное, как и положено, да, не без умолчаний, но и без сказок лживых, на которые сановная братия так горазда, только намедни ускакала эстафета… И побежали одна за другой вести негодные, прямо возвращай гонца с полпути. Только нет, не та у нас закалка, мы и с Военной Конференцией общались, и с державами европейскими, знаем, что не надобно с дурными новостями торопиться, авось, придет иная, лучшая, и свою предшественницу на корню избудет. Только все не было этого доброго известия, не прорезалось оно, не выныривало. Другие шли рапорта, тянулись пятнистой цепочкою, растерянный был у них слог, как у генералов отступающей армии.
Сначала доносили, что язва уже в Севске, потом – в Брянске. Ох, недалече уже, это ж сколько дневных переходов-то? До Сухиничей два, потом Калуга… Сейчас еще ничего: правит бал грязь осенняя, копыта вязнут, колеса еле идут, медленно-медленно, а ударят первые холода, так совсем рядом будет, пальцы загнуть не успеешь. Хотя заморозков и близко нет, теплая осень стоит, небывалая прямо. И дожди все время прыскают, так что морось плывет в воздухе почти круглый день, виснет, аж дышать тяжко…
