И императрице те же самые вести поступили, видать, даже чуть раньше здешнего: пришел еще один повелительный приказ об усилении кордонов, и можно было различить в нем явное державное неудовольствие. А почему, кстати, в столице о том раньше знали? Кто распорядился? Нам же в Москве такие вещи поперед всех знать потребно, тут не до субординации. И ближе мы – так пошли лишнего верхового, не жадничай, помоги соседу! А вот нет – таковы порядки в нашем отечестве, что есть у нас субординация не только рангов, но и новостей, и высшее начальство все должно узнавать первым, а от него или после него – остальные чиновные люди. И лишь потому победоносны наши армии, что далеки от Петербурга их театры, и только тогда любого ворога превозмогают, когда не сносятся слишком часто с верховной властью, не ждут столичных инструкций, а сами по себе действуют, будь то по собственной воле или даже противником к тому понуждаемы (как, если честно, и с нами, грешными, было, когда король нас к реке притиснул и всеобщим изничтожением грозил). Ведь как до жестокой схватки доходит, то мало кто нашему солдату не уступит. Эх если бы и здесь можно было, как в действующей армии! Приказ, еще приказ, никто тебе не брат, не советчик, а в случае неисполнения…
Вот бы еще по-нашенски, по-военному, запретить продажу любых товаров, что из Туретчины доставлены в Первопрестольную. И штраф наложить за нарушение, в трехкратном размере. Или даже пятикратном, чтобы никому не повадно… А нельзя, дело государственное, изволение нужно самое наивысочайшее. Ладно, погодим пока. Тем паче, что и указы губернаторские, если на духу, исполняются-то не очень. Грозишь им, стращаешь мерзавцев, а они за свое, аж кулаки сжимаются и кровь ко лбу приливает толчками неровными.
Как встрепенулся недавно, как гневен был, когда донесли из полиции, что задержаны на рынках несколько купцов (ну пусть этих хитрозадых греков еще можно стерпеть, так ведь и своих же, природных русаков) с преизобильным грузом восточных тканей и безо всяких документов, подтверждающих прохождение карантина. Объехали, сукины дети, по лесам брянским втихую объехали все заставы. И грекам тоже помогли – иначе б тем ни в жисть проводников не сыскать. Ох мзда, страшная ты сила, сильнее воли царской и закона имперского! А ведь писал иноземный дохтур знающий в книжице, со срочною эстафетою привезенной, что сукно да одежа всякая – самое лучшее для той язвы укрытие и, вот даже сейчас точно вспомню, «средство распространения зловредных миазмов». Все, все сжечь, до последней ниточки! А купцов – заарестовать. Пущай посидят в холодной, субчики, подумают.
Вот в жизни никогда ничего по-настоящему не боялся, а сейчас вострепетал. А, Василий? До холода смертного, до столбняка душевного. Казалось бы, что, не всем ли нам там быть? Не учимся ли мы этому с младых ногтей, не возвещают ли нам о том кажную неделю, а то и чаще, в храме Божьем, не вспоминаем ли сами перед сном, дважды и трижды, творя последнюю за день молитву? Из ничего приходим, в никуда уйдем, лишь бессмертная душа наша будет либо, по изволению Спасителя, парить в эмпиреях вышних, либо, по грехам нашим тяжким, мучиться в узилищах адских. Не привыкли ли мы с детства к ожиданию смерти, к ее извечному присутствию, внезапным ударам и тому, что, как говорится, бог дал, бог и взял?
Да, привыкли, знаем, забыть не можем. Рядом с нами живет, в нашей же горнице, спальне и погребе, не выпускает из рук косу острую. И на поминки чужие ходим чинно, а к своей последней тризне загодя готовимся, имущество земное наперед отписываем и только молим о конце быстром, без болей и мучений. Может, в этом дело – говорят, муки от этой язвы прямо невыносимые, кричат страдальцы несчастные страшным криком аж целые три дни, пока кровью не изойдут. И нарывы, сказывают, по всему телу лиловые, кровью сочатся, обезображивают и особенно страшно в причинном месте распухают. И стыд, и боль, и горе, и смерть – все в одном стакане. А еще: вокруг тебя все мрут, не ты один. В одночасье не семьи – деревни целые, города немалые вымирают. Думал, оставишь ты на этой земле след, не делом своим, так хотя бы именем, – так нет, вычищает зараза землю чистехонько, только холмы за собой да пожары, и собак бешеных плодит бесчисленно.
