В Главный пехотный госпиталь, что на Введенских холмах, пришли два старых служаки, из тех, кому и любая война – мать родна. Были они в отпуске заработанном немалой храбростью да собственной кровью, пролитою при штурме Хотина. Сверкнуло что-то в голове у полкового офицера, и схлопотал он им бумагу, самую что ни есть редкостную. Разрешала она солдатам гулять еще целый месяц сверх обычного, однако с таким условием, что будут навещать они в старой столице раненых да болезных из действующей армии, поддерживать в товарищах дух да утешать всячески, если кто уж совсем навечно искалечен. Состояли ветераны в ведении московских военных властей и должны были давать им ежедневный отчет, кроме как по дням воскресным и праздничным. Ну а за это полагалось им от казны своевременное содержание. Вот что значит повезло людям.
По такой, почти небывалой удаче исполняли ефрейтор да младший сержант свой долг вполне ревностно и сегодня зашли проведать кое-кого из однополчан, знакомых неблизких, но все же людей не совсем чужих. И даже купили по дороге разные гостинцы. На соседнем рынке, по случаю. Дешево было, только налетай, – продавал купец вещи прямо с воза, брал всего ничего – видать, торопился.
И санитарам тоже перепало финтифлюшек заморских, и даже соврано было, что взяты оные были с боем, в далеких турецких крепостях. Правду сказать, они вполне взаправдашне смотрелись, не отличишь от тамошних, что в Хотине похватали, во время-то трофейного дня, по законам воинским. Ну, да те давно уж проданы, уже не упомнишь, как и кому – за жирную еду, сладкую водку и вкусных волосатых девок. Видать, правильно сделали, вот Господь и теперь не обидел, послал дар – и нам, и товарищам, и пособникам лекарским, которые судьбу нашего брата, на самом деле, больше всего и решают. Без санитара не выжить – ни на поле боя, ни в лазарете, ни в столичном госпитале, что стоит на горе, желтой краской покрашен, со всех сторон виден, всем ладен и красив – прямо дворец.
Тепло было в Москве, очень тепло, хоть и не осень была по календарю, а почти зима. Носясь по городу взад и вперед, я обливался потом и забегал к себе только сменить платье, иначе мне грозил бы недуг, лишь чуть менее яростный, чем тот, который проступил на лице моего первого чумного больного. Первого из сотен и тысяч обреченных. Но обо всем по порядку.
Придя в тот же вечер домой, я отослал прислугу, приказав ей сначала вскипятить чан с водой, и бросил туда свою одежду. Затем сам натаскал еще несколько ведер, согрел их до того, что коже было почти невмоготу, и погрузился туда с головой. Вслед за чем завернулся в чистое полотно и бросился в кабинет. Книга по-прежнему лежала на моем бюро. Я судорожно бросился заново ее читать, но, не владея собой, вскоре начал беспорядочно листать страницы в поисках рекомендованных лечебных процедур. Со вчерашней ночи я помнил эту главу, хотя и очень поверхностно. Терапевтических предписаний было совсем немного, а их действенность в лучшем случае умеренна. Немец писал беспощадно и ясно. И я понял, что все сделал неправильно, отняв у несчастного даже самую малую надежду на спасение.
Я не знаю, как объяснить то, что ранним утром я прямиком направился к тому самому дому, не имея в голове ни плана, ни какого-либо понимания того, что я должен попробовать сделать. Можно было, впрочем, рискнуть… Помню лишь, что я убеждал себя: бедняга уже отошел в лучший мир, мне нужно будет только засвидетельствовать смерть и вызвать полицию. Таков мой медицинский и общественный долг, такова, более того, моя ответственность перед законом. Я даже запретил себе думать об ином исходе, и не взял с собой ничего, кроме обычной сумки с инструментами.
Больной был жив, несмотря на полное отсутствие ухода. Хотя я сам лишил его этой роскоши, запретив хозяевам к нему прикасаться, соседям заходить в дом, но ведь и правильно: сколько бы людей могли подхватить заразу, а потом разнести ее по городу. Таков жестокий закон эпидемий – ты должен оборвать болезнетворную цепочку вместе с жизнями тех обреченных, кому ты отказываешь в последней помощи. Впрочем, тогда я этого еще не знал.
Немец писал, что те, за кем ухаживают, выздоравливают чаще. Он вообще считал, что у моего пациента есть кое-какие шансы. Согласно приведенным в книге подсчетам, от недуга оправлялись каждый пятый или даже четвертый.
