Потому, сходились эскулапы, и пошел на поправку Лоскутов, что признали они его к строевой службе совершенно негодным, а не от целебной московской воды и здешнего климата, целебным, опять же соглашались коллеги, никак не являющимся. Расходились врачи, правда, в оценке ветров, гулявших по Первопрестольной, ибо любил доктор Линдер в своих отчетах, направляемых высокому начальству, порассуждать о том, сколь же полезен для легких и прочих важнейших органов уникальный московский воздух, в особенности зимой и лучше – морозной. Доктор же Полонский, лишь несколько лет назад вернувшийся из Франкфурта, придерживался школы новейших, физических взглядов и к суждениям о пользе низких температур относился скептически, ибо знал, насколь чаще дыхательные заболевания начинают случаться как раз в холодные месяцы, и замедление этого процесса ближе к февралю связывал вовсе не с наступлением жестоких морозов. Просто недуг сражал всех, кто подвержен мокротному поражению легких, еще ранней зимой, и потому после Сретенья уязвлять было больше некого. Но к кишечному недугу рядового Лоскутова все это отношения не имело.
Только теперь, в полтора дня, не сказав, по усталости от длительной госпитальной жизни, ни единого слова, сгорел гренадер от совсем иной лихорадки, что враз протянулась пятнами от колен до самой шеи: безо всякого поноса, а в жестоком бреду, с хрипом, мокротой, красными глазами. Закатил глаза и отошел. А назавтра заболел и сосед Лоскутова по койке и еще священник, что его отпевал и по позднему времени остался ночевать в одной из жилых комнат, для такой надобности содержавшихся.
Доктору Линдеру было о той оказии доложено через посыльного, ибо исполнительное дежурство в этот день как раз держал младший по должности Полонский. Из крепкого и чистого докторского дома, в самом Земляном городе, пришла рекомендация особых мер не предпринимать. В ответ же на следующее донесение – дескать, объявились в госпитале еще больные и требуется немедленно созвать широкий консилиум – с задержкой, уже под самый вечер, поступило неохотное согласие. Впрочем, доктор Линдер гарантировал присутствие сразу нескольких врачей, приписанных к московской медицинской палате, и приказывал ждать их завтра к десяти утра. Сам он в госпиталь до консилиума отнюдь не собрался, хотя у него и был присутственный день. Военного инспектора госпиталя, генерал-майора Бармина, Линдер пообещал проинформировать лично, а до той поры отнюдь не рекомендовал коллеге беспокоить чиновное начальство. Оба врача знали, что Бармин осведомлен о новомодном образе мыслей молодого доктора и таковых пропозиций вполне естественно не одобряет, а потому относится к его медицинским суждениям с явным и объяснимым недоверием.
Назавтра Линдера ожидал неприятный сюрприз. Выяснилось, что доктор Полонский не внял его разумным рекомендациям, а, опасаясь распространения болезни, поставил госпиталь на карантин «для скорейшего купирования образовавшейся в его пределах эпидемической вспышки». Последствия этого сказались незамедлительно. Рано утром, а может, еще и ночью, полицейский наряд обнаружил у соседней сточной канавы тело мертвого мужчины, скорее всего умершего от переизбытка алкоголя. Однако закон вообще, а в нынешних грозных обстоятельствах в особенности, требовал произвести освидетельствование трупа, для которого ревностные слуги закона немедля отправились в находящийся поблизости госпиталь. К их удивлению, больничные ворота оказались закрытыми, а караульный в сторожевой будке зачитал им приказ Полонского, из которого следовало, что в госпитале уже с десяток больных гнилостной лихорадкой, а потому въезд в него лицам немедицинской службы ограничен вплоть до иных распоряжений.
Дело тут же дошло до московского полицмейстера, коий в свою очередь послал запрос генералу Бармину, пребывавшему обо всем этом в полном неведении. Бармин же, поднятый с постели и в дурном расположении духа доставленный в городское полицейское управление, услышав имя Полонского, лишь фыркнул в усы, чем, однако, только раззадорил полицмейстера, приказавшего немедля везти себя в госпиталь, куда его как высшую, сразу после губернатора, законоисполняющую власть, непременным образом пропустили. Посему, понимал Линдер, Полонский полицмейстеру голову закружил, а уж всяких болезней, знал он по личному опыту, начальство боится больше всего, даже сильнее гнева начальства собственного. Знал он также, как пугает людей служилых, армейских и полицейских, всяких человеческих мук повидавших, зрелище гнойных язв да разъедающих плоть карбункулов, крики буйных да стоны бредящих. Потому был заранее настроен Полонскому во всем возражать, а лучше всего, коли представится случай, прилюдно поставить его на место. Но не вышло, и от того доктор Линдер разъярился еще более.
