Эпидемия в госпитале уже была объявлена официально, и то ли по этой причине, то ли от желания уесть городское медицинское начальство, то есть его, Линдера, лично, собравшиеся на консилиум врачи единодушно согласились с Полонским. Налицо, написали они в протоколе заседания после осмотра больных, лихорадка гнилостная и заразная, необходимо взять сторону осторожности, а не легковесности, и на всякий случай счесть ее имеющей чумную природу. Госпиталь, продолжили они, необходимо временно изолировать, а меры, принятые дежурным врачом, признать правильными и оставить его ответственным за дальнейшее их исполнение. Тут доктор Линдер вовсе взбрыкнул и совершил ошибку, для его лет непростительную.
Пылал, пылал внутри, но держался и вдруг наотрез отказался подписать протокол заседания. «Это – не чума, милостивые господа, увольте». А коллеги, причем все как один, его в какой-то мере подчиненные или даже зависимые, – которых он как раз мог уволить с государственного довольствия, пусть и не без труда, – впечатлены таковым демаршем не были, и подписей своих не отозвали, а наоборот, подтвердили поименным голосованием. Тут же документ был запечатан и отослан по инстанции. Спохватился яростный Линдер, да поздно. И решил, что теперь-то уж точно надо стоять на своем, тем более что действительно отнюдь не на всех заболевших виднелись чумные пятна, известные из трудов знающих старинных врачей, и не сгорали пациенты разом в один-два дня, как то опять же из книг хорошо ведомо было уважаемым medicine doctoribus.
Речь его коллеги слушали без каких-либо эмоций и не комментировали. Линдер употреблял обидные слова – никто даже головы не поднял. Он процитировал одно из последних распоряжений самого высокого начальства, то самое, о недопустимости паники – ни один затылок не качнулся ему в ответ. Неожиданно Линдер сообразил, что почтенные доктора сейчас больше всего хотят поскорее убраться из заразного госпиталя, оставив скоропалительный диагноз на совести Полонского, а всех больных – на его же, Полонского, ведении. И не смог с ними мысленно не согласиться, а себя не отругать почем зря. Вот куда занес его глупый гнев на малознающего хвастуна-недотепу! Пришлось поэтому замолчать и сделать вид, что ничего не произошло. Впрочем, когда госпитальные ворота закрылись за ним, – без скрипа, но с важным треском, за которым послышался звук накладываемого на них изнутри поперечного бревна, – охватило доктора Линдера некоторое успокоение, впервые с начала этого сумасшедшего дня.
Только назавтра опять заволновался доктор: разные ходили по городу слухи, писались бумаги, посылались письма, ставились печати. Ждали особых распоряжений чуть не с самого верха. И вот еще: лежал в городском управлении подробный трактат, написанный свидетелем недавней эпидемии на Украине, врачевателем опытным, известным и уважаемым во многих сферах. Сия тайна, доступная лишь посвященным, заслуживала немедленного изучения.
Нехотя и с внутренним трепетом распахнул Линдер опасный труд, но вскоре, не веря своим глазам, начал листать его все быстрее и быстрее. Настроение его поднималось с каждой секундой, ибо симптомы, описанные почтенным доктором, вовсе не походили на те, что он сам недавно видел в госпитале. Ну, быть может, едва-едва, но никак не более того. Значит, он был прав! Конечно, он был прав! «Перо мне! – вскричал главный доктор города Москвы. – Перо и бумагу, стопку, нет, лучше две!»
Всего за три дня сочинил Линдер подробный мемуар – и представил его в надлежащие инстанции – о том, что чумы никакой в пехотном госпитале нет, а налицо только гнилостная лихорадка, возникшая от пренебрежения чистотой и допуска в больницу посторонних лиц. Этот документ имел в городе вес (читало его и высокое начальство), особенно потому, что за исключением двух-трех странных случаев, в округе госпиталя заболевших не было. Начальство, впрочем, посылало Линдера в госпиталь еще раз: проверить выводы мемуара и навести необходимый порядок. Линдер, однако, объяснил, что доктор Полонский обязан со вспышкой допущенной им лихоманки справиться самостоятельно, хотя он, конечно, не прочь оказать посильное вспомоществование мудрым советом.
Так что в воротах госпиталя разожгли большой костер, после чего доктор Линдер подошел к нему с внешней стороны и, превозмогая жар, благодушно выслушал доносившийся изнутри яростный (но уже и усталый) рассказ доктора Полонского. Не все было, конечно, ему ясно, но Линдер непременно кивал в ответ, иногда поворачиваясь в профиль и прикладывая ладонь к уху, и снова кивал, впрочем, устно своего согласия ни с чем не выражая. И даже согласился принять написанный в последние дни отчет Полонского о симптомах болезни и прочих важнейших подробностях госпитальной эпидемии при условии, что таковой отчет будет предварительно полит слабым уксусом, а потом прокопчен на его, докторовых, глазах над тем же самым костром. В течение четверти часа, не меньше. После чего честно, в перчатках, принял тетрадь, и положил ее в старый походный ларец. Для такого случая и не жалко.
