Из клуба мистер Уилсон принес известия самые успокоительные, полученные из наилучших дипломатических источников (знал почтенный коммерсант, что российским официальным сведениям доверять не стоит). Действительно, мор продолжает опустошать враждебную Турцию, и так точно, в зоне боевых действий наблюдались отдельные случаи, доходившие даже до польских пределов. Наверно, дезертиры. Или старьевщики. Там ведь и евреев навалом, а они, как русские, никогда не моются. Однако санитарные врачи не подкачали, и действующая армия счастливо убереглась от заразы.
В Москве же, о чем ни одна русская газета, конечно, не написала, тоже случилась чумная вспышка. По-видимому, болезнетворные миазмы были занесены с грузом контрабандных тканей. К счастью, смертельной пестиленции подверглись в первую очередь те, кто был виновен в уклонении от карантина: купцы, чиновники-стяжатели, получившие часть товара в качестве взятки, и солдаты, поставленные на охрану обоза. Никакого распространения эпидемия не получила, отчасти из-за наступивших холодов, а отчасти потому, что все больные были вовремя выявлены и изолированы стараниями московской полиции (здесь мистер Уилсон не сомневался ни чуточки, так сильна была его вера в способность российской полиции изолировать кого прикажут).
Теперь же в Москве стоит полное спокойствие, а в прибалтийских провинциях и вовсе ничего необычного не наблюдалось (тоже полностью достоверно, поскольку об этом – никому ни слова – утверждала официальная депеша посла его величества в Лондон, а такие люди словами не разбрасываются). Оно, впрочем, и понятно: морозы-то стоят самые лютые, даже для здешних мест. Шутка ли – навигация на Балтике до сих пор не открыта, а уже апрель. Интересно, все согласны, что холод убивает зловредные миазмы. Значит ли это, что таковые миазмы не суть газы, а имеют животное происхождение? Надо бы почитать, каково на этот счет мнение ученых людей. Может быть, доктор Смайлс что-нибудь посоветует? Кстати, а не устроить ли ему доклад в клубе, ведь всем будет интересно. Ах ты, нет, нельзя, русские усмотрят в этом ненужный и отчасти провокационный маневр. Если только частным образом и в очень ограниченном кругу… Этакий щекотливый предмет, зараза сия, надо сказать, хоть и чрезвычайно любопытный.
Может, и не надо никуда бежать – вон, иноземцы ноги в руки не берут, барахло не пакуют, а они все завсегда лучше нас знают. Ее величество тоже недавно изволила проехать по городу, и балы масленичные по календарю, во дворце прием праздничный, и все послы явились как один… Значит, не боятся. Так, наверно, и нечего? Или обойдется? Ох, хочется верить, слаб человек, хочется верить.
От страха аж завертелись, забегали. Говорят, что приняты многие меры, и прямо в соответствии с последними европейскими новациями. Даже в порту учредили карантин, словно в Англии или какой Голландии. Также и на всех южных дорогах караульные солдаты выставлены. И правильно. Если помогает – значит, надо, будем сторожить. Да и холода держатся какие звериные, а против наших холодов, известное дело, даже швед не выстоял, куда там заразе заморской. Дохтур соседский давеча говорил, что зимою лихорадка болотная да прочие горячки на убыль уходят, больше бывает замерзших по пьяному-то делу и от дыхательных болезней. Так может, пронес Господь, в кои-то веки?
Сначала казалось Еремею, что он все понимал, все помнил. Как лежал на лавке, как горела голова, как не мог подняться, как стало казаться, что столбами опухают ноги, как его кто-то приподнимал и поил едва теплой солоноватой водой, как его раздевали – и хорошо становилось, легче – но потом снова окручивало затылок буйное пламя и било молотком в самую верхушку спинного хребта. И как вдруг несли, а он, став неожиданно тяжелым, провисал, шелестел ягодицами по шершавым доскам, потом по утоптанной земле, и вдруг – обжигала все тело ледяная вода, он слабо трепыхался, пытаясь выбраться из нее, но его держали, едва оставляя снаружи рот, а потом неожиданно вынимали, не с первой попытки, за скользкие руки и ноги, заворачивали в суровую холстину, опять несли, и как снова начинало точить его пламя, идущее откуда-то снизу, и опять вертелся он, гонимый горячкой, как сопревший баран на солнцепеке, и снова его брали и влекли на муку, в ледяное крошево.
Сколько раз это повторялось, Еремей не знал. Еще он помнил, что однажды проснулся посреди ночи и почувствовал, что горячки нет, голова не разрывается на части, не гудит, не полыхает. Он хотел пить и протянул куда-то в пустоту руку, с большим трудом держа ее на весу. Ничего не нашел и удивился, как тяжело двигалась рука, как медленно. Приказал ей согнуться, она послушалась, но не сразу. С усилием донес Еремей обратно руку, до края лежанки, до лица, и ощупал себя. Не было сомнения, это был он сам – он чувствовал свои пальцы, а они обнаруживали у него нос, глаза, рот, язык…
– Пить, – внятно сказал Еремей. А потом еще громче: – Пить.
