В углу что-то крякнуло, упало и покатилось по полу. «Ваше высокородие, просыпайтесь, – сказал неуверенный и незнакомый голос, – проснулся горячечный. Пить просит. Что делать-то будем?»
Я вернулся домой под утро четвертого дня. Спал я за это время только раз, наверно, часа три. Было странное состояние: как будто летел, но знал, что в любое мгновение могу рухнуть и разбиться. И все равно не мог остановиться: отдавал распоряжения, до предела повышал голос, впервые меня слушались совершенно неизвестные мне люди – отчего-то подумалось: как на войне. И не боялся, хотя прекрасно понимал, чем именно болен мой неожиданный пациент. Может быть, поэтому мне подсознательно хотелось быть первым, кто прикоснется к нему, упредив кучку местной голытьбы, которая под моими непрерывными окриками несла несчастного, окунала его, пеленала…
Желал ли я так оправдаться перед теми, кого вовлек в лечение и ничего не объясняя, подверг страшной опасности? Или чувствовал упоение неожиданно возникшей властью, возможностью решить, кто будет жить, а кто – нет? Опять же, это сходно с чувствами офицера, посылающего людей на смерть, но не стоящего за бруствером с подзорной трубой в руках, а идущего вместе с пехотной цепью в атаку. Только кто из этих офицеров лучше? Тот, кто одерживает победу? Или тот, кто одерживает ее с минимальными потерями? И как найти необходимую грань между риском и безрассудностью, трусостью и благоразумием? Ведь спешка слишком часто приводит к неудаче, а осторожность есть мать поражения. И как решить, кто пойдет в первой шеренге – самый сильный, чтобы сокрушить врага, или самый слабый, кем для общей победы можно с легкостью пожертвовать? Хотя, конечно, такой власти у меня не было и ни о каких философемах я тогда не думал. Впрочем, кажется, многие из этих мыслей пришли мне в голову почти сразу, по горячим следам.
Еще одно сходство с великой битвой, тем самым страшным сражением моей юности – мне все удалось, а мне редко в жизни что-то удавалось, теперь, оглядываясь назад, я могу сказать это наверняка. Но несколько раз случались такие мгновения, когда в меня вселялся кто-то неведомый, более знающий, чем я. Он был талантливей и, признаюсь, гораздо везучей меня. Оттого я рассказываю вам то, что рассказываю и умалчиваю об остальном. К чему повествовать об обыденностях и неудачах – ведь людям неинтересно читать ни о том, ни о другом.
Наконец я заметил, что начинаю с трудом ворочать языком. Мои добровольные помощники разом перестали понимать, чего я от них хочу. Вдруг я осознал, что ненадолго заснул стоя. Дальше все было, как в тумане, без моего участия, само собой. Откуда-то возникла подвода, но я не мог остановиться и продолжал отдавать распоряжения. Велел чаще поить больного, но есть давать только самую малость, лучше всего хлеб, покрошенный в воду, и я тут же вспомнил, что русские называют это странным словом «тюря». Я был во власти какого-то болезненного возбуждения и еще успел поставить себе диагноз – нервический припадок. Опустился на подводу и очнулся уже дома на следующий день, в кровати, окруженный склянками, притираниями и влажными полотенцами. Пациента своего я больше никогда не видел, но знаю, что он выжил. Я несколько раз проезжал мимо этого дома, разговаривал с хозяевами, не помню сейчас их имен. Обыкновенные бедняки, не хуже и не лучше прочих. Нет, лучше. Когда язва вернулась, они пошли в санитары, я мельком встретился с ними в одном из карантинов. Но тогда уже было не до разговоров.
Спустя несколько месяцев эта часть города опустела. А дом сгорел, вместе со всем кварталом. Наверно, в одном из соседних строений обнаружился больной, а запалили неумело, вот искры и разлетелись. Тогда было много подобных случаев. Я проезжал мимо и увидел пепельную проплешину, дым еще курился. Памятник – подумал я, это памятник главной врачебной победе в моей жизни. Я имел право так думать – ведь к тому моменту я терпел почти сплошные поражения. Мы все терпели только поражения, и от этого постепенно начинали сходить с ума.
Ну, что, братцы дорогие, теперя мы слухами более питаться не будем, теперь нас самих ввели в главную комиссию, которой все надлежит расследовать и выдать важные правительственные инструкции. Так сказать, оказано неизмеримое доверие, кое будем усердно оправдывать. И от самой этой комиссии не может быть никаких потаенных сведений, как о том есть особое высочайшее распоряжение, посему все донесения, московские и прочие, нам будут предоставлены для немедленного ознакомления. Уже начал читать, чего скрывать, терпежу нет, еще затемно приехал в присутствие и сразу набросился. В общем, не все так страшно, и почти целиком подтверждаются известные уже ранее сведения, как говорится, неофициальные. Значит, не так мы лыком шиты и безо всяких комиссий.
