Но вот об этой наивности Ревенштрема – непременном желании напрямую объяснить пациенту, в чем состоит его недуг и почему принятие необходимых снадобий является чрезвычайно, прямо-таки жизненно важным – с неудовольствием вспомнил Линдер в самый последний момент. Некстати была она ему сейчас, наивность-то и лупоглазость, мало ли какая мысль стукнет в голову Ревенштрему, и не переубедить его, упрямца этакого, лишь втянет щеки до самых зубов, выставит маленький носик и продолжит бубнить как ученая птица: «И все же, господин советник, я не понимаю. И все же не понимаю… Да, господин советник… Вы полностью. И все же…»
Поэтому очень сухо поздоровался Линдер с коллегой – пусть немного опешит, смутится, пусть не знает, в чем дело. Запуганный человек послушен и отнюдь не речист. Так Линдер сам себе не говорил и объяснить бы своего поведения не смог ни постороннему человеку, ни жене, ни сыну старшему, только начинавшему врачебный путь, ни следователю Тайной канцелярии. Но отчего-то очень хорошо знал, что нужно делать, какую ноту держать с подчиненными и какие от всего этого можно ожидать последствия. Служба, понимаете, и нажитый тяжелым трудом опыт. Жизнь российская – это вам не понюшка табаку. И до самого Суконного двора врачи ехали в полном молчании.
Оклемался Еремей за неделю, не более. К сестре в дом его отвезли добрые люди уже через два дни, как он на их речи отвечать смог да сродственников указать сумел. Завернули, положили в сани, запрягли какую-то клячу и медленно-медленно покатили по кочкам да сугробам. Слаб Еремей был, на руках несли его в теплую горницу. Ох как кричала Настасья, как причитала. «Что ж ты воешь, сестрица, – не раз хотел сказать Еремей – живой же я, не мертвый». Но промолчал отчего-то. И уснул вскорости.
Вскоре ходить начал Еремей, есть-пить, даже скоромное, пост ему соблюдать по такому случаю не нужно было, но о болезни говорить не желал. Только отцу Иннокентию рассказал все, что помнил, на исповеди, уже под Крещение.
Долго молчал отец Иннокентий. «Знаешь, Еремеюшка, – а сам в сторону смотрит, никогда такого не было, – ходят по городу слухи, будто приступила к нам страшная зараза. Преосвященный, вон, даже приказал случайно найденные трупы хоронить без обрядов, ежели из полицейской части их осмотреть не смогут. А сам знаешь, сколько до такого дела охотников. И народ торопится, никого не разыскивает. Сваливают в ямы, засыпают едва-едва, ночью приходят собаки, разрывают. Сам видел по улицам кости человеческие, еще в ошметках Нехорошие дела творятся, Еремей». – Опять замолчал отец Иннокентий. Поднялся. Перекрестил и пошел к выходу. Обернулся и добавил, через силу, как по капле слова выдавливал: «Тебе, Еремей, Господь жизнь подарил – задумайся, зачем».
Я оправился всего за несколько дней. Точнее, через несколько дней я окончательно пришел в себя. Сейчас они видятся как сквозь дымку, но насколько я страдал, мучился ли? Домашние говорили, что жар был только одну ночь, очень жестокий. Я кричал, бился о кровать, меня держали с большим трудом, даже вызвали из соседнего госпиталя двух крепких санитаров, хотели привязать, но боялись, что задохнусь. Я ничего не помню – когда я проснулся, жара не было, одна слабость. Думаю, в те дымчатые, затуманенные в моей памяти дни я постепенно просыпался, выходил из кризиса, На теле тоже не осталось никаких следов кроме двух-трех ссадин да кровоподтеков от чужих пальцев на плечах и запястьях.
Была ли это чума? – я не знаю. Сейчас мне кажется, да – не потому ли мне удалось в дальнейшем выжить, что я принадлежал к избранному кругу переболевших? Счастливцев, переживших друзей, недругов, бездельников, святых и, главное, тысячные толпы незнакомцев. Нас было немного. Тех, кто закрывал другим глаза, волок их крюками на телеги, сбрасывал в ямы, засыпал известью. Мы не испытывали никакой радости – как будто свыше нас отметили особым знаком, который дозволяет расчищать мир от человеческих тел. Гробокопателей боятся, уважают, но не любят. И сами они ничем не гордятся. Не за что себя по головке гладить, здесь регалии не по заслугам, награда не по добрым делам. Чума всегда оставляет кого-нибудь на ногах, чтобы было кому убирать трупы и поджигать пустые дома. Она, закралась мне как-то в голову безумная мысль, знает, что делает. Может быть, она решила, что я справлюсь лучше других?
