Приказ мгновенно сделал из них хороших строевых солдат, даже сообразительных. Например, мы единогласно внесли предложение освободить от этой повинности акушеров и попросили назначить нового городского врача. Конечно, им стал тот самый голландец, столь удачно сочинивший заключение нашего первого консилиума. Да, нам от этого стало легче. Да, он был рад. И власти тоже были довольны. Но стыдиться здесь нечего. Почему когда врачи и полиция работают вместе – а мы работали вместе, и этот месяц, и потом, – это обязательно плохо? Да, врач не должен быть доносчиком, а полицейский не имеет права шпионить в медицинском кабинете и вызнавать врачебную тайну. Но исключительные обстоятельства требуют исключительных мер. Просто они должны вовремя вводиться и вовремя отменяться.
Своевременность – вот лекарство от любых злоупотреблений власти. То есть временность. Ни один указ власти, пусть самый продуманный и мудрый, не должен быть вечным.
Первым делом надо было установить, чума ли это. Труд немецкого доктора размножили и раздали участникам инспекций. Мы начали обходить одну фабрику за другой, проверили все тюрьмы и приюты. Снова был издан запрет на продажу иноземных товаров, в первую очередь, оттоманских, закрылись помывочные дома, стало невозможно хоронить людей в пределах города. Да, нам удалось обнаружить несколько десятков больных, да, почти никто из них не выжил, но в городе еще не было мора, и после первых сумасшедших дней мы понемногу начали успокаиваться.
Доктор Лемке получил экстренное предписание повернуть с прямой дороги на Петербург и срочно ехать в Москву. Доктор Лемке не удивился. Императрицей ему была также пожалована крупная сумма денег за «беспримерные усилия в борьбе с моровой язвой в Малороссии и за ее ученое описание». Доктор Лемке обратил внимание, что слова «чума» в высочайшем письме не имеется. Он менял лошадей на каждой станции и нигде не смотрел больных. На Великий пост доктор въехал в Москву через Дорогомиловскую заставу. Обманчивое зимнее солнце бежало к полудню. Полицейский эскорт сразу же повез дорогого гостя в Угрешский монастырь на другом конце города. Это был хороший карантин, как в Киеве под самый конец эпидемии. Ему сказали, что здесь собраны почти все больные города. «Это хорошо», – подумал доктор.
Лемке сначала прошел в женскую половину, в дальнем конце обители, потом в мужскую, огороженную двойным частоколом. Последних пациентов смотрел при свете свечей, больные здесь были в избытке и не походили один на другого. По дороге в городскую управу еще раз опросил сопровождавших его докторов. Ему передали письмо доктора Полонского, написанное на посредственной латыни. Было ничего не видно, но Лемке дождался прибытия на место и стал читать прямо на крыльце прямоугольного дома, тускневшего желтизной в языках факельного пламени, даже не пытаясь разбираться в безнадежно перепутанных падежных окончаниях. Впрочем, понимания это не затрудняло. «И почему же они столько времени молчали?» – Лемке тронули за плечо. Его ждал городской врач – кто-то успел шепнуть, – совсем недавно назначенный. Не прошло и пяти минут после начала беседы, как к ним вышел губернатор – седой, невысокого роста, в сапогах и генеральском мундире, сшитом не по размеру. «Это чума, ваше превосходительство», – произнес Лемке. Только что он сказал те же самые слова главному врачу, добавив: «Судя по всему, эпидемия идет уже четыре месяца. Состояние многих больных очень похоже на то, что я видел на Украине. Нетипичные случаи, в старых трактатах я таких описаний не нашел. Почему-то почти ни у кого нет бубонов. Возможно, у чумы несколько разновидностей или люди сначала схватывают лихорадку, а чума их затем добивает. При таком разнообразии клинической картины болезнь очень трудно идентифицировать, я понимаю, почему у коллег было столько споров. Но это даже неважно – не все ли равно, какая сейчас эпидемия. Надо принимать меры. Это чудо, что у вас уже не умерло полгорода. Наверно, из-за зимы – холода препятствуют миазмам».
Расстроенный губернатор задал всего несколько вопросов, даже не поинтересовавшись, какие надо принимать меры, убедился в своем горе и распрощался. Генеральский подбородок заметно дрожал. Все-таки он был очень стар. «Пошел писать донесение императрице», – подумал Лемке. И сразу же повернулся к коллеге: «Но имейте в виду, весной станет хуже. Гораздо хуже».
