Только не это важно, а то, что когда Еремея под конвоем повлекли по улице – ну, это так только ради красного словца говорится, повлекли, – сам он шел, ни с кем не споря, словно в кокон завернутый. Не прекословил, молчал, но и голову не опустил, смотрел прямо. А вот остальных, кто с ним был, кого до него или вскорости опосля захапали – вот тех, верно, влекли, не хотели они в неволю карантинную, рыпались, ныли в голос. Радостного мало, идти в кругу солдат со штыками опущенными или полицейских с саблями, наоборот, неуверенно задранными, в какую-то тюрьму, где одни узники пары ядовитые беспременно испускают, а другие ими непрерывно травимы и уязвлены бывают. Но вот отчего-то не испытывал Еремей ни стыда, ни страха. Перестал Еремей людей бояться. Значит, вправду болел он горячкою смертной. Страшны, конечно, люди, да не только они на этой земле страшны.
Когда меня вызвали на этот консилиум, я не удивился. Домашние же были поражены, наверно, больше, чем если бы мне из Лейдена пришел курьерской почтой настоящий врачебный диплом. А я, я в глубине души знал, что так должно случиться и что это будет скоро, самой ранней весной. Сюрпризом стало только, что тревожные известия поступили прямо в руки вашего покорного слуги, что меня персонально пригласили в высокое собрание. Ведь кто я был для властей и для остальных почтенных докторов? Наполовину самоучка, наполовину самозванец, отбирающий у них пациентов благодаря правильности русской речи, сочетанной с любимым здешними дамами французским прононсом. Какое отношение я мог иметь к эпидемии на ткацкой мануфактуре, какие советы дать, какими знаниями поделиться? Да, я ожидал услышать о происходящем, предполагал, что меня востребуют в городское управление и зачитают какое-то циркулярное письмо, наполовину неверное и наполовину лживое. Но все произошло иначе, одновременно опровергая и подтверждая мои самые худшие предчувствия.
Оказалось, что власти уже несколько недель подозревали о надвигающейся опасности и обязали владельцев всех крупных предприятий снабжать городскую управу сведениями о заболевших работниках, особенно если их число превысит обычный для этого времени года уровень. Добавлю для понятности, что таковые места представляют значительные скопления не очень здоровых людей, ибо труд на фабриках, в первую очередь ткацких, устроен так, чтобы как можно меньше вредить холстам, но не людям. Так вот, я был неправ, и московские власти вовсе не сидели сложа руки или, точнее, не вполне бездействовали. Мне потребовалось немного времени, чтобы понять, что происходит, но здесь-то как раз все было просто. Совсем как на поле брани, доблесть одних частей более чем уравновешивалась тыловой глупостью других. Главный городской врач, по должности обязанный председательствовать на консилиуме, отсутствовал, сказался больным, шепнули мне. Я изобразил изумление на лице. «Гангренозная язва, – прозвучало в ответ, – дело серьезное»
Я слышал, что еще до Рождества в одном из госпиталей была смертоносная вспышка какой-то лихорадки, но медицинское начальство сочло ее симптомы полностью несоответствующими описанию, данному в брошюре ученого немца. Все сходилось. Господин Линдер, важный персонаж здешнего медицинского мира, которого я видел только издалека и о врачебных качествах которого не имел ни малейшего понятия, проморгал самое страшное, что может случиться в большом городе – эпидемию. Было не важно, ошибся он или хотел скрыть событие, выставлявшее его в невыгодном свете. Преступление и профессиональная оплошность часто приводят к одному и тому же результату. Это несправедливо, но так устроена жизнь.
К счастью, русская полиция, особенно в больших городах, обладает значительной сетью осведомителей, и учет смертности состоит в ее ведении, поскольку именно на ее долю обычно приходится обнаружение случайных трупов, будь то жертвы повседневного насилия или внезапной болезни. Очевидно, полицейским властям удалось раскрыть наличие эпидемии на мануфактуре и настоять на созыве консилиума, куда они пригласили почти всех врачей города и меня в том числе. Явились, правда, отнюдь не все, что, впрочем, облегчило нашу работу. Выяснилось, что отчет об эпидемии на Украине читал не один я. Даже было странно, что, имея в руках такой документ, власти до сих пор не сделали необходимых распоряжений по медицинской части. А ведь нам еще несколько месяцев назад, чуть не ранней осенью, был зачитан приказ губернатора о том, что, как члены служилого сословия, мы можем быть в любой момент призваны к исполнению «врачебного долга перед государством». Однако теперь – я понимаю, что сам себе противоречу – меры принимались самые срочные и жесткие. Хотя, наверно, никакого противоречия здесь нет: в замешательстве людям, да и властям, присуще бросаться из крайности в крайность.
