Если честно, это утро я проспал. Ничего удивительного – его проспали почти все непосвященные, в том числе те, чья жизнь оказалась навсегда перечеркнута одним мигом непростительной безалаберности. Лейб-медик (как я его про себя называл, хотя в точности этот термин не вполне отражал положение моего нового патрона, точнее было бы «гофмедик» – что за уродливый немецко-латинский гибрид!) отпустил меня накануне около полудня, сразу после утренних визитов (замечу вскользь, мы с ним быстро сработались). Была пятница, назавтра весь двор собирался в загородном дворце праздновать день святых Павла и Петра. Особенно почитался здесь первый римский епископ, покровитель русской столицы и самого императора.
Один мой знакомый поручик – кажется, голштинец, которого я недавно вылечил от нарыва в паху, – должен был рано поутру плыть на небольшом боте в Петергоф, дабы своевременно доставить фейерверк в распоряжение его величества. Поэтому вечером мы вместе крепко выпили за выздоровление достойного офицера, успех его государственного поручения и открывающиеся за этим карьерные перспективы. Признаю, что гвардеец оказался крепче меня и ушел из трактира на своих двоих. Ваш же покорный слуга с трудом нашел извозчика, который, плут, вез меня домой не меньше часа, а жил я совсем неподалеку, почти в самом центре города, в одном из дощатых доходных домов, скорее похожих на бараки, с неизменными тараканами и нередкими крысами.
Мой камердинер расплатился с кучером и помог мне раздеться. Я споткнулся, но мимо кровати не промахнулся. Голова немного болела. Ничего страшного. Канун праздника – это честный отдых. Пусть поручик уж постарается, пусть угодит его величеству. В такой день ничего кардинального произойти не могло.
Разбудил меня шум на улице – спросите любого петербуржца, не участвовавшего в заговоре, и он начнет свой рассказ об этом дне одним и тем же образом. Поначалу было трудно понять, сколько времени, что на дворе – раннее утро или ясный полдень? Северные ночи в летний сезон мимолетны, как поцелуй кокотки. И все-таки шум был военный – я это понял даже спросонья, – но не боевой. Хотите верьте, хотите нет, но в его грохоте была какая-то несообразность, бестолковость, недоделанность, и оттого я под утро видел странные сны, в которых легкая повозка бежала по русской степи, мною до той поры не виденной, а я правил парой лошадей с куцыми хвостами, изо всех сил пытаясь уйти от толпы конных татар в острых шапках, то приближавшейся, то едва видимой, но одинаково гулкой и грозной, и я отчего-то точно знал – преследовавшей меня.
Наконец я открыл глаза и вольготно потянулся, хрустнул суставами, перекатился с одного бока на другой и стал думать, не пора ли приступить к утреннему туалету. Еще несколько мгновений спустя я понял, что шум вовсе не покинул меня вместе со сном, а только нарастает, причем какими-то уходящими и вновь возвращающимися волнами. Тогда я поднялся, слегка тряхнул головой – она почти отошла от вчерашнего – и не торопясь приблизился к окну, по дороге внезапно почувствовав, что слуг дома нет.
Только дотронувшись щекою до мутного стекла, я смог различить происходящее. Холодное прикосновение было приятно, и на мгновение я прикрыл глаза. И тут же снова открыл, увидев цепочку колыхавшихся штыков. По улице быстро шагал гренадерский взвод. Солдаты не соблюдали строй, шли не то в колонне по два, не то гуськом. Я уж не говорю о маршевом шаге. Ружья тоже болтались как попало. Молоденький офицер во главе колонны почему-то держал шпагу обнаженной и размахивал ею, как тамбурмажор.
Прохожих было необычно много, и все они стремились в ту же сторону, что солдаты. Вдруг один из них остановился, подбросил вверх шапку и, багрово надувшись, начал махать руками и по-рыбьи открывать беззвучный рот. Солдаты замерли, обернулись на звук, что-то прокричали в ответ и затрусили дальше. Я дернул ручку, но старую оконную раму заело. Лежавший на подоконнике гвоздь, который я использовал для ежедневной борьбы с рамой, куда-то запропастился, я в раздражении почувствовал себя зрителем не вполне понятной пантомимы. Тут буйный прохожий заключил в объятия ближайшего к нему зеваку. Пойманный не бился и не сопротивлялся, он кукольно повис на чужой шее и, подобно цирковому гимнасту, растопыривал ноги в поношенных, дырявых сапогах. Одна подошва, отчего-то приковавшая мое внимание, была привязана старой, разорванной в нескольких местах веревкой. Кажется, она ослабела, и сапог, как говорится, широко разевал рот. Да, тогда у меня еще было очень острое зрение.
Через несколько мгновений объятия распались и два багровых, – теперь я углядел оставленный камердинером на конторке гвоздь, поддел раму, распахнул окно и все явственно видел – тяжело дышавших простолюдина осовело смотрели друг на друга и обменивались одобрительными хлопками по плечу. Драки не было. С центрального проспекта столицы по-прежнему неслись приветственные крики. «Неужели выступают? – подумал я. – Бедная Дания. А как же фейерверк?»
