К тому же, и вот это одновременно раздражало и поражало особенно, весь окрест наблюдаемый столичный народ такому попранию законности был не просто, так сказать, рад или даже рад-радешенек – народ был счастлив до слез, от последнего нищего пьяницы до генерал-фельдмаршалов и всех сиятельнейших камергеров и кавалеров. Народ гулял, народ пел, народ торжествовал, как…
Тут мистер Уилсон сжал зубы, напряг лицевые мышцы и додумал до конца – получилось: «как никогда». – И здесь многоопытный коммерсант вдруг замер в священном ужасе, ибо это была чистая правда, и он бы мог со всей совестью свидетельствовать обо всем вышеприведенном в открытом суде, торжественно и с положением рук на Библию поклявшись перед почтенными заседателями. От страха мысль дернулась и захотела по возможности чрезвычайно кратко определить то, что он увидел в последние несколько дней.
«Народ, – тут глава петербургского отделения экспортно-импортной компании с отличным положением на лондонском рынке ценных бумаг опять задумался, но и в этот раз, отдадим ему должное, не остановился, и из него юрким сквознячком выкатилось странное слово: – един». Он несколько раз, словно пробуя на вкус, повторил, то грассируя, то пришепетывая: «Народ един. Народ един. Един. Народ».
И перед зеркалом погрозил себе чуть желтым от табака указательным пальцем.
Сомнений не оставалось: я полностью провалил данное мне поручение. Улицы были запружены войсками, народом, пьяным и полупьяным, и мне в два счета объяснили, что происходит, хотя поначалу я никак не мог заставить себя поверить случайным собеседникам. Тому, кто никогда не видел государственного переворота, так трудно поверить в его очевидность. Но вскоре стало ясно: полки взяли дворец в кольцо и один за другим присягают новой императрице. Не зная, чем заняться, я вел себя подобно обычному зеваке – подходил к одной группе обывателей, другой, слушал, стараясь не задавать вопросов и тем обращать внимание на свой акцент. Говорили, что с утра императрица посетила главную городскую церковь и там ее в ходе торжественного молебна провозгласили на царствие.
Набрав достаточно сведений, я опрометью бросился к посольству за инструкциями, ведь сегодня никому не до слежки. Может быть, что-нибудь удастся исправить? Однако ворота были наглухо заперты. Я медленно побрел назад. Людская круговерть не думала останавливаться. Толпа то сгущалась, то рассеивалась, затекала в переулки, выплывала на площади. Мне показалось, что неподалеку мелькнуло радостное лицо секретаря датской миссии, я видел его несколько недель назад, когда сопровождал своего нового покровителя, которого продолжу ради соблюдения инкогнито называть лейб-медиком, на консилиум по поводу мигрени госпожи посланницы (лечение, к слову, протекало успешно). Но я по-прежнему находился в полной растерянности и даже не попытался броситься секретарю навстречу, а ведь обратись я к нему по-французски и затем вполруки сыграй любопытного раззяву, то мог бы хоть что-нибудь выпытать.
Издалека доносился барабанный бой. Я заставил себя ускорить шаг и через полчаса вышел на широкую улицу, которая потом перерастала в дорогу, ведущую к загородной резиденции здешних правителей – чему-то вроде нашего Версаля. Светлым вечером мимо меня нескончаемым потоком текли войска – дробным церемониальным маршем они уходили, утекали в ясную летнюю ночь свергать своего императора. Трактиры были открыты, и от растерянности я зашел в ближайший. Цены, заметил я, по сравнению со вчерашним днем значительно упали.
Назавтра я одумался и не стал повторять попытку связаться со своими: будет надо, сами найдут. Если честно, мне попросту не хотелось выходить из дому. Впрочем, судя по всему, посольской братии я больше понадобиться не мог. Мой случай закончился навсегда. Произошло прямо противоположное тому, что я неоднократно и с таким апломбом предсказывал, а что предсказывал это не я один, так тем хуже для дурного агента. Я опять послал дворового за вином, почти сразу после полудня, весь город пил, и я тоже не мог удержаться. Они праздновали свою победу, я хоронил только что заново начавшуюся карьеру. Поэтому пил в одиночку и не заедая, как настоящий русский.
Проснулся я с по-настоящему больной головой и сначала опять не мог разобрать, в чем дело и почему камердинер, каналья, которого я не видел со вчерашнего дня, так настойчиво меня трясет. Наконец мои мысли стали приходить в подобие самой слабой стройности, и я увидел на подносе скрученный в трубочку и запечатанный с обеих концов листок. Это было письмо от лейб-медика. Требовалось привести себя в порядок, явиться немедленно, проверить весь походный инструмент и ждать дальнейших распоряжений. «Что, они, все с ума посходили? – я недовольно махнул камердинеру и подставил шею под струю холодной воды. – Впрочем, немудрено».
