В туалетной комнате, где, как предполагалось, плеск воды должен был по возможности затруднить подслушивание, лейб-медик мне все объяснил. Свергнутый император содержится здесь, в отдаленном загородном дворце, пока из родного герцогства за ним в скором времени не придет корабль. Он согласился покинуть Россию и ее величество рада удовлетворить его просьбу. Однако позавчера утром было получено известие, что здоровье бывшего государя, и ранее отличавшегося излишней возбудимостью, вследствие недавних событий изрядно пошатнулось. Озабоченная этим, а пуще всего тем, что серьезное недомогание ее супруга (я не мог удержаться и добавил про себя: «бывшего супруга»), не говоря уж о большем, может быть превратно истолковано в стране и мире, императрица приказала одному из лучших врачей великодержавной столицы – тут уж не удержался патрон и, произнося эти слова, поклонился неведомо кому – осмотреть больного со всем тщанием и назначить необходимое лечение.
Как только вода прекратила литься, лейб-медик сразу же утратил доверительный тон и начал громко отдавать мне приказания, беспрестанно коверкая и перемежая французские и немецкие слова. Смысл его действий был понятен, и я сразу начал вертеться по комнате, громко топая ногами.
Вскоре в нашу дверь постучали, и давешний офицер пригласил доктора следовать за ним. Сделав вид, что не понял, я тоже двинулся к выходу, но был остановлен решительным жестом. «Сожалею, но мне дан приказ, чтобы первичный осмотр вы проводили один, без ассистента». Патрон испытующе посмотрел на офицера, потом на меня и решил, что на этот раз будет разумнее подчиниться. «Вы остаетесь здесь», – сказал он мне с неожиданно чистым галльским выговором.
Я начал в нетерпении мерить гостиную взад и вперед. Второй раз за сутки – пришло мне в голову. Потом проверил оконные рамы – их наглухо забили длинными трехгранными гвоздями. Да и высота, насколько я мог доверять своему глазомеру, была изрядная – кроны находившихся неподалеку деревьев колыхались на одном уровне с нашим этажом. За дверью несколько раз стукнули сапоги: по-видимому, менялся караул. В итоге я уговорил себя, что волноваться незачем, по крайней мере сейчас, снял сапоги и распластался на кушетке в углу, хотя о сне не могло быть и речи.
Лейб-медик вернулся где-то через час. Настроение его улучшилось, он даже вполголоса напевал и вежливо раскланялся с невидимыми мне сопровождавшими, перед тем как плотно прикрыть дверь. Я тут же вскочил в ожидании инструкций, но он успокоительно махнул рукой, а потом подал знак проследовать за ним в туалетную комнату. На этот раз, впрочем, он не прерывал своей речи даже во время необходимых при умывании пауз, хотя, зачерпывая воду, я старался производить как можно больше шума. Беглый осмотр комнаты убедил меня, что она вряд ли снабжена чем-то кроме слухового окна, а значит, видеть нас никто не мог.
– Как император? – почти сразу спросил я, по привычке называя узника его старым титулом. – Да что-то с пищеварением, – охотно отозвался патрон. – У него и раньше, говорят, случались запоры и колики, а на нервной почве, сами понимаете, все обострилось до невозможности. Говорят, что в день переворота он, воротившись ночью из своей неудачной ночной прогулки, набросился на буженину, другие копчености и часа два поглощал их, заливая бургундским. Вроде бы его потом хорошенько прослабило, чуть ли не в присутствии императрицы, ну, когда ему привезли отречение. Или вывернуло – я никак не мог добиться внятного ответа.
Удивительно, как только дело доходит до плотских вещей, то эти коронованные особы сразу становятся чрезвычайно деликатны. Их бывшее величество, когда его сюда привезли, первый день даже встать не мог. А потом только оправился – и по новой, уплетает за обе щеки, без разбору. Вы знаете, что у людей определенной внутренней конституции беспокойство духа приводит к бесконтрольному усилению аппетита? Да и что сказать – делать-то ему здесь больше нечего.
Кажется, его даже в сад не выпускают. Я спрашивал у офицера, сколько раз в сутки наш пациент гуляет – он сделал вид, что не услышал. Значит, ни разу. А бездвижность, как учит наука, отнюдь не способствует перевариванию пищи, тем более тяжелой. Мне даже стыдно, что я должен пересказывать вам очевидные вещи, но не печально ли, что они остаются неизвестными большинству смертных? Я отвлекаюсь, но все-таки… Не приходило ли вам, кстати, в голову, что во многих недугах вина самих больных не так уж мала? Вот теперь у него стула уже дня три не было, живот пучит, боли… Конечно, ничего страшного, – он о чем-то задумался. – Надо бы приготовить раствор и устроить ему, бедняге, хорошенький клистир.
