Офицер даже не обернулся, только недовольно дернул плечами. Движения его руки немного замедлились, но стали тяжелее и прицельнее. По-прежнему яростно выгибаясь, он заносил трость, застывал на мгновение, выдыхал и, стараясь попасть только в одному ему известное место, опускал ее на скорчившегося на грязной траве солдата. Гренадер не сопротивлялся, он закрыл лицо руками, выставив локти вперед, и слегка подергивался при каждом ударе.
Внезапно офицер оперся на свое орудие, не удостаивая нас взглядом, слегка повернул лицо вверх и вбок, продемонстрировав довольно породистый, может быть даже чересчур резко очерченный профиль, который, правда, портил заметный шрам на щеке, и употребив подряд несколько замысловато переплетенных площадных ругательств, добавил: «Ваш говенный ассистент пойдет обратно сам. До города. Пешком. И скажите спасибо, что не с голой задницей».
– Тогда я отправлюсь вместе с ним, – тут же отпарировал лейб-медик, – и будьте уверены, доложу обо всем без малейшей задержки. Слово чести. Вот будет радости-то – всех поочередно призовут куда надо и по головке погладят. – И зачем-то вполголоса добавил: – Бросьте устраивать истерику на ровном месте, ваше сиятельство. Бедняга даже по-русски не разумеет.
Пораженный столь наглым враньем, я отпрянул вглубь кареты и не слышал, как развивалась беседа высоких договаривающихся сторон. Почему-то у меня возникла мысль, что лучше бы знать о происходящем поменьше, хотя это полностью противоречило моим прежним намерениям. Трость свистнула еще несколько раз, снова послышались ругательства, возня избиваемого, успокаивающий тон лейб-медика. Наконец он влез обратно в карету, внимательно на меня посмотрел и приложил палец к губам. Я кивнул в ответ, давая понять, что все понял, прочистил нос и как можно более небрежным тоном громко спросил по-французски: «Все в порядке, мусье? Будет ли вам угодно дать какие-либо указания?» Патрон с удивлением воззрился на меня, и я сразу понял, насколько глупая фраза у меня вырвалась. Впрочем, в таких – и почти во всех подобных случаях – интонация речи важнее ее содержания.
Лошадей вели под уздцы, мы двигались очень медленно, но в конце концов подъехали к парадному крыльцу небольшого дворца. По звукам шагов и лязгу амуниции было понятно, что нас сопровождает не менее десятка солдат. Я почему-то пыжился, хотя они не могли меня видеть, и старался держаться прямо, до боли в затекшей спине. Дверь открылась. Лейбмедик посмотрел на меня с интересом и прежде чем выйти из кареты, не удержался и прошептал: «Мой милый, вы что, по-прежнему не понимаете, где мы сейчас находимся?» – и, не дожидаясь ответа, легко спрыгнул с подножки.
На лестнице стоял по меньшей мере целый взвод гренадер. Слышались крики, несло паленым, в глубине здания раздавалась беготня. И да, только в тот момент я внезапно понял, куда нас в течение долгого летнего дня вез экипаж с особым конвоем, экипаж, в котором за город должен был приехать только один пассажир.
«Ее Величество Императрица, вступившая сего дня на престол по единодушному желанию и усильным просьбам Своих верных подданных и истинных патриотов сей христианской Империи, соизволила указать тотчас уведомить о сем происшествии всех иностранных министров, при Ее дворе обретающихся, уверив их особливо, что Ее Императорское Величество имеет намерение жить в добром согласии с Государями, их повелителями. День, когда сии министры смогут иметь честь представиться и принесть свои поздравления Ее Величеству, будет назначен незамедлительно».
А чего добавить-то сверх этого, милые вы мои человеки? Все сказано, передумано и по косточкам разобрано. Читайте, как положено верным подданным, официальный документ. Их, кстати, за последние деньки вышло несколько – друг друга чудеснее и речистее, словно одной рукой писаны. Сначала сообщено, что «Закон Наш православной Греческой Церкви восчувствовал свое потрясение и истребление преданий церковных». И про опасность принятия иноверного закона. Тут же присовокуплено про славу Российскую и победоносное оружие, кое заключением мира с самым ее, нашей отчизны, злодеем, изъязвлено, а точнее отдана – это, значит, не оружие, а все-таки слава, отдана, понимаешь, уже действительно в совершенное порабощение.
Благодаря чему – так, лизнем палец, дабы перевернуть аккуратненько, так, – внутренние порядки совсем «испровержены». Ну и далее самое главное: «Принуждены были… И все наши верноподданные присягу Нам торжественную учинили». Принуждены – вот так. Лучше не выразить. Все правильно – непотребство и испровержение завсегда принуждают государственные души к действию ради сохранения и на защиту. И со мной, грешным, произошло то же самое – сначала был принужден действовать, а затем учинил присягу. В точности изложено, аж пробирает.
