Монтескье позаботился о том, чтобы примириться с христианством в своей работе L'Esprit des lois. Он признавал Бога — «ибо что может быть абсурднее слепой случайности, породившей разумные существа?». Но он представлял себе этот Высший разум выраженным в законах природы и никогда не вмешивающимся в них. «Для Монтескье, — говорит Фаге, — Бог — это Дух законов». Он принимал сверхъестественные верования как необходимую поддержку морального кодекса, несовместимого с природой человека. «Должно существовать несколько священных книг, которые служили бы правилом, как Коран у арабов, книги Зороастра у персов, Веда у индийцев и классика у китайцев. Религиозный кодекс дополняет гражданский и устанавливает [пределы] произвола». Государство и церковь должны действовать как сдержки и противовесы друг другу, но всегда оставаться отдельными; «это великое различие [является] основой спокойствия наций». Монтескье защищал религию против Бейля, Но он подчинил ее, как и все остальное, влиянию климата и национального характера:
Умеренное правительство наиболее соответствует христианской религии, а деспотичное — магометанскойCOPY00 Когда религия, приспособленная к климату одной страны, слишком сильно конфликтует с климатом другой, она не может быть там установлена, а если и будет введена, то будет отброшена…Католическая религия наиболее приемлема для монархии, а протестантская — для республики…. Когда христианская религия… по несчастью разделилась на католическую и протестантскую, жители севера приняли протестантскую, а жители юга по-прежнему придерживались католической. Причина проста: у жителей севера есть и навсегда останется дух свободы и независимости, которого нет у жителей юга; и поэтому религия, не имеющая видимого главы, более приемлема».
Признавая преимущества религии в целом, он в то же время порицал ее в деталях. Он осуждал богатство духовенства во Франции, и написал «смиреннейшую просьбу к инквизиторам Испании и Португалии» прекратить жарить еретиков; он предупредил их, что «если кто-нибудь в грядущие времена осмелится утверждать, что в эпоху, в которую мы живем, народы Европы были цивилизованными, вам приведут доказательства, что они были варварами». Как патриот-галликанец он смеялся над папской непогрешимостью и настаивал на том, что церковь должна подчиняться гражданской власти. Что касается религиозной терпимости, то он придерживался средней точки зрения: «Когда государство вольно принять или отвергнуть новую религию, ее следует отвергнуть; когда же она принята, ее следует терпеть». При всей своей покорности цензору он оставался рационалистом. «Разум — самая совершенная, самая благородная, самая прекрасная из всех наших способностей [la raison est le plus parfait, le plus noble, et le plus exquis de tous les sens]». Что может быть лучше девиза эпохи Разума?
Книга «Дух законов» вскоре была признана важнейшим событием во французской литературе, однако она подверглась критике как справа, так и слева. Янсенисты и иезуиты, обычно враждующие между собой, объединились, осудив книгу как тонкое отречение от христианства. Янсенистское издание «Экклезиастическое известие» заявило: «Скобки, которые автор вставляет, чтобы сообщить нам, что он христианин, дают слабую уверенность в его католицизме; автор посмеялся бы над нашей простотой, если бы мы приняли его за того, кем он не является»; в конце рецензии содержался призыв к светским властям принять меры против книги. Иезуиты обвиняли Монтескье в том, что он следует философии Спинозы и Гоббса; предполагая законы в истории, как и в естествознании, он не оставлял места для свободы воли. Отец Бертье в иезуитском журнале «Journal de Trévoux» утверждал, что истина и справедливость абсолютны, а не относительны к месту или времени, и что законы должны основываться на универсальных принципах, данных Богом, а не на различиях климата, почвы, обычаев или национального характера. Монтескье счел разумным выпустить (1750) «Защиту сущности законов», в которой он отрекся от атеизма, материализма и детерминизма и подтвердил свое христианство. Духовенство осталось неубежденным.
