Манеры были строгими, но не претендовали на галльское изящество или разговорный шарм. Дворяне, лишенные политической власти, согревали себя мундирами и титулами. «Я знаю, — писал лорд Честерфилд в 1748 году, — немало писем, возвращенных нераспечатанными из-за того, что в направлении был опущен один титул из двадцати». Суждение Оливера Голдсмита было по-патриотическому суровым: «Пусть немцы получат по заслугам; если они скучны, то ни один из живущих народов не принимает более похвальной торжественности и лучше понимает приличия глупости»; и Фридрих Великий согласился с ним. Прием пищи по-прежнему оставался популярным способом проведения дня. Мебель приобрела стили резьбы и маркетри, процветавшие в то время во Франции, но ни во Франции, ни в Англии не было ничего столь же веселого, как яркие керамические печи, вызывавшие зависть леди Мэри Монтагу. Немецкие сады были итальянскими, но немецкие дома, с их фахверковыми фасадами, многоугольными окнами и защитными карнизами, придавали немецким городам красочное очарование, свидетельствующее об остром, но не сформированном эстетическом чувстве. И действительно, именно немец Александр Баумгартен в своей работе «Эстетика» (1750) установил современное употребление этого термина и провозгласил теорию красоты и искусства как часть и проблему философии.
Гончарное дело стало здесь одним из главных искусств, ведь в этот период немцы показали Европе, как делать фарфор. Август Сильный нанял Иоганна Фридриха Бёттгера для превращения неблагородных металлов в золото; Бёттгеру это не удалось, но вместе со старым другом Спинозы Вальтером фон Чирнхаусом он основал в Дрездене фабрику по производству фаянса и провел эксперименты, в результате которых, наконец, удалось получить первый европейский фарфор с твердым покрытием. В 1710 году он перенес производство в Мейсен, в четырнадцати милях от Дрездена, и там продолжал совершенствовать свои методы и изделия до самой смерти (1719). Мейсенский фарфор расписывался насыщенными красками по белому фону с тонкими рисунками цветов, птиц, жанра, пейзажей, морских видов и экзотических фрагментов из восточной одежды и жизни. При Иоганне Иоахиме Кендлере процесс был усовершенствован, к росписи по глазури добавилась скульптура по фарфору, фантастические статуэтки сохранили лица немецкого фольклора и комедии, а такие фантазийные шедевры, как «Лебединый сервиз» Кендлера и Эберлейна, показали, что искусство может соперничать по яркости и гладкости с разнообразным женским вооружением. Вскоре вся аристократическая Европа, даже Франция, украшала свои комнаты юмористически-сатирическими фигурками из мейсенского фарфора. Город сохранял свое лидерство в искусстве до 1758 года, когда он был разграблен прусской армией в ходе Семилетней войны.
Из Аугсбурга, Нюрнберга, Байройта и других центров немецкие гончары выплеснули в немецкие дома барочное изобилие керамических изделий, от прекраснейшего фаянса и фарфора до веселых кувшинов, превративших даже употребление пива в эстетическое наслаждение. На протяжении большей части XVIII века Германия лидировала в Европе не только в производстве фарфора, но и стекла. Не превзойденными в этот век были и немецкие мастера по обработке железа: в Аугсбурге, Эбрахе и других местах они делали кованые ворота, соперничающие с теми, которые Жан Ламур возводил в Нанси. Немецких ювелиров превосходили только лучшие парижские мастера. Немецкие граверы (Кнобельсдорф, Глюме, Ругендас, Ридингер, Георг Килиан, Георг Шмидт) вырезали или выжигали на медных пластинах изысканные рисунки.
Немецкие художники в этот период не завоевали той международной славы, которой до сих пор пользуются Ватто, Буше, Ла Тур и Шарден. Это часть нашего неизбежного парохиализма, что не-немцы не знакомы с картинами Космаса Асама, Бальтасара Деннера, Иоганна Фидлера, Иоганна Тиле, Иоганна Зизениса, Георга де Мареса; давайте хотя бы назовем их имена. Более известен нам, чем, французский художник, проживавший в Германии, Антуан Песне, который стал придворным художником Фридриха Вильгельма I и Фридриха Великого. На его шедевре Фридрих изображен еще невинным трехлетним ребенком со своей шестилетней сестрой Вильгельминой; Если бы эта картина была написана в Париже, о ней бы узнал весь мир.
