В 1718 году в Дрездене вырос прекрасный оперный театр; его труппа, должно быть, была превосходной, поскольку Гендель использовал ее для своих английских авантюр в 1719 году; а под руководством Иоганна Хассе его оркестр был одним из лучших в Европе. Именно в Дрездене родился мейсенский фарфор — но это, должно быть, отдельная история. В архитектуре саксонской столицы великим именем был Маттеус Даниэль Пёппельманн. Для Августа дер Штарке он построил в 1711–22 годах знаменитый дворец Цвингер как центр празднеств при дворе: блестящий барочный комплекс колонн, арок, прекрасных муллионных окон, балконов и венчающего купола. Цвингер был разрушен бомбардировкой в 1945 году, но великолепные ворота были восстановлены по оригинальному проекту. Для того же неистощимого курфюрста римский архитектор Гаэтано Кьявери возвел в стиле итальянского барокко Хофкирхе, или Придворную церковь (1738–51); она тоже была в значительной степени разрушена и успешно восстановлена. История — это соревнование между искусством и войной, а искусство играет роль Сизифа.
Германия занимала лидирующие позиции в Европе в области начального образования. В 1717 году король Пруссии Фридрих Вильгельм I сделал начальное образование обязательным в своем королевстве, и в течение следующих двадцати лет он основал 1700 школ для обучения и индоктринации молодежи. В этих школах обычно преподавали миряне; роль религии в образовании снижалась. Упор делался на послушание и трудолюбие, а порка была в порядке вещей. Один школьный учитель подсчитал, что за пятьдесят один год преподавания он нанес 124 000 ударов кнутом, 136 715 шлепков рукой, 911 527 ударов палкой и 1 115 800 ударов по уху. В 1747 году Юлиус Геккер, протестантский священнослужитель, основал в Берлине первую Реальшуле, названную так потому, что в ней к латыни, немецкому и французскому языкам добавились математика и промышленные курсы; вскоре подобные заведения появились в большинстве немецких городов.
В университетах изучение греческого языка приобрело новый размах, заложив основу для последующего превосходства Германии в эллинской науке. Дополнительные университеты появились в Геттингене (1737) и Эрлангене (1743). Финансируемый курфюрстом Ганновера (ставшим королем Англии), Геттинген вслед за университетом Галле предоставил свободу преподавания своим профессорам и расширил преподавание естественных наук, общественных наук и права. Теперь студенты университета отказались от академической мантии, носили плащ, шпагу и шпоры, дрались на дуэлях и брали уроки у распутных городских дам. За исключением философии и теологии, языком обучения стал немецкий.
Тем не менее, немецкий язык теперь был в плохой репутации, так как аристократия переходила на французский. Вольтер писал из Берлина (24 ноября 1750 года): «Я нахожусь здесь, во Франции; никто не говорит ни на чем, кроме французского. Немецкий — для солдат и лошадей; он нужен только в дороге». Немецкий театр представлял комедии на немецком, трагедии на французском — как правило, из французского репертуара. В то время Германия была наименее националистическим из европейских государств, поскольку еще не была государством.
Немецкая литература страдала от отсутствия национального самосознания. Самый влиятельный немецкий автор эпохи, Иоганн Кристоф Готтшед, собравший вокруг себя литературный кружок, сделавший Лейпциг «маленьким Парижем», использовал немецкий язык в своих произведениях, но он заимствовал свои принципы у Буало, осуждал искусство барокко как сверкающий хаос и призывал вернуться к классическим правилам композиции и стиля, которые практиковались во Франции Людовика XIV. Два швейцарских критика, Бодмер и Брайтингер, нападали на восхищение Готтшеда порядком и правилами; поэзия, по их мнению, черпала свою силу из сил чувства и страсти, более глубоких, чем разум; даже у Расина мир эмоций и насилия пробивался сквозь классическую форму. «Лучшие сочинения, — убеждал Бодмер, — не являются результатом правил;… правила вытекают из сочинений».
