Женева не преуспела в литературе. Тревожная цензура печати подавляла литературные амбиции и оригинальность. Драма была объявлена вне закона как рассадник скандала. Когда в 1755 году Вольтер впервые поставил пьесу «Заира» в гостиной в Ле Делис, духовенство роптало, но терпело это преступление как частный каприз знатного гостя. Однако когда Вольтер организовал труппу актеров из числа женевской молодежи и затеял серию драматических представлений, консистория (31 июля 1755 года) призвала Великий консисторий привести в исполнение «декреты 1732 и 1739 годов, запрещающие любые представления пьес, как публичные, так и частные», а пасторам запретить своим прихожанам «играть роли в трагедиях в доме сеньора де Вольтера». Вольтер раскаялся, но ставил спектакли в своем зимнем доме в Лозанне. Вероятно, по его предложению д'Алемберт включил в вышеупомянутую статью о Женеве просьбу об отмене запрета:
Это происходит не потому, что Женева не одобряет драмы [зрелища] сами по себе, а потому, что, по их словам, она опасается пристрастия к нарядам, распутству и распущенности, которые театральные труппы распространяют среди молодежи. Однако разве нельзя было бы устранить эти недостатки с помощью суровых и хорошо исполняемых законов?…Литература развивалась бы без роста безнравственности, а Женева объединила бы мудрость Спарты с культурой Афин».
Консистория не дала ответа на это обращение, но Жан Жак Руссо (как мы увидим) ответил на него в знаменитом «Письме к М. д'Алемберу о зрелищах» (1758). После покупки сеньории Ферней Вольтер обошел запрет, построив театр в Шателене, на французской земле, но недалеко от границы с Женевой. Там он ставил пьесы и привлек к открытию ведущего парижского актера Анри Луи Лекайна. Женевские пасторы запретили посещать спектакли, но они пользовались такой популярностью, что в тех случаях, когда должен был появиться Лекайн, яма заполнялась за несколько часов до начала программы. Старый вояка наконец-то выиграл свою кампанию; в 1766 году Большой консилиум отменил женевский запрет на спектакли.
Очевидец выступления Лекайна в «Семирамиде» Вольтера описал появление там автора:
Не последнюю роль в выставке сыграл сам Вольтер, сидевший на фоне первого крыла, на виду у всех зрителей, и аплодировавший, как одержимый, то тростью, то восклицаниями: «Лучше и быть не может!.. Ах, mon Dieu, как хорошо это было сделано!»… Он так плохо сдерживал свой энтузиазм, что когда Лекайн покинул сцену… он побежал за ним… Более комичного несоответствия нельзя было и представить, ибо Вольтер напоминал одного из тех стариков из комедии — его чулки скатаны на коленях, он одет в костюм «старых добрых времен», не в состоянии держаться на дрожащих конечностях иначе, как с помощью трости. На его лице отпечатались все признаки старости: впалые и морщинистые щеки, вытянутый нос, почти потухшие глаза.
Среди театральных постановок, политики, посетителей и садоводства он нашел время, чтобы завершить и опубликовать в Les Délices два больших произведения, одно из которых печально известно из-за предполагаемой непристойности, а другое знаменует новую эпоху в написании истории.
La Pucelle была с ним в качестве литературного досуга с 1730 года. Очевидно, он не собирался ее публиковать, поскольку в ней не только высмеивалась героическая Орлеанская дева, но и сатирически описывались вероучение, преступления, обряды и сановники католической церкви. Друзья и враги добавляли к циркулирующим рукописям такие непристойности и ужимки, которые даже Вольтер не стал бы переносить на бумагу. И вот, в 1755 году, когда он обретал покой в Женеве, в Базеле появляется пиратская и искаженная версия поэмы. Она была запрещена Папой, сожжена Парижским парламентом и конфискована женевской полицией; за ее переиздание в 1757 году парижский печатник был отправлен на галеры. Вольтер отрицал свое авторство; он послал Ришелье, мадам де Помпадур и некоторым правительственным чиновникам копии относительно приличного текста; в 1762 году он опубликовал его и не подвергся за это никаким притеснениям. Он попытался искупить вину перед Жанной д'Арк, дав о ней более справедливый и трезвый отзыв в своем «Essai sur les moeurs».
Это Essai было задумано как его шеф-повар, а также в каком-то смысле памятник хозяйке, память которой он чтил. Он принял как вызов то презрение, которое госпожа дю Шатле вылила на известных ей современных историков:
Какое значение для меня, француженки, живущей в моем поместье, имеет информация о том, что Эгиль сменил Хакина в Швеции, а Оттоман был сыном Ортогрула? Я с удовольствием читала историю греков и римлян; они предложили мне несколько великих картин, которые меня привлекли. Но я так и не смог закончить ни одной длинной истории наших современных народов. Я не вижу в них ничего, кроме путаницы: множество мельчайших событий без связи и последовательности, тысяча сражений, которые ничего не решили…. Я отказался от исследования, которое переполняет ум, не освещая его.
