Он начал с гордого замысла: «Я хочу описать именно природу; природа — единственная книга для философа».5 Он представлял себе природу как полуслепую, полуразумную силу, действующую на материю, заставляющую ее жить, заставляющую жизнь принимать миллион экспериментальных форм, совершенствующую этот орган, отказывающуюся от того, творчески дающую рождение и смерть. В этой космической лаборатории появлялись и исчезали тысячи видов.
Как в животном и растительном царствах человек зарождается… растет, живет, погибает и уходит из жизни, так не может ли быть и с целыми видами? Если бы вера не учила нас, что животные выходят из рук Творца такими, какими мы их видим, и если бы было позволено хоть немного сомневаться в их начале и конце, разве философ, предоставленный своим догадкам, не мог бы предположить, что животное от вечности имело свои отдельные элементы, рассеянные и спутанные в массе материи; что эти элементы случайно объединились, поскольку это было возможно; что зародыш, образовавшийся из этих элементов, прошел через бесконечное число организаций и развитий; что он приобрел последовательно движения, ощущения, идеи, мысли, размышления, сознание, чувства, страсти, знаки, жесты, членораздельные звуки, язык, законы, науки и искусства; что между этими развитиями прошли миллионы лет; что, возможно, ему [организму] еще предстоит пройти дальнейшее развитие, получить другие дополнения, сейчас нам неизвестные;… что он может потерять эти способности, как и приобрел их; что он может навсегда исчезнуть из природы или, скорее, продолжать существовать в форме и со способностями, совершенно отличными от тех, которые мы замечаем в нем в этот момент времени?6
Природа для Дидро — это все, она — его Бог, но о ее сущности мы знаем только ее запутанное изобилие и беспокойные изменения. Природа — это живая материя. Все есть материя, но материя заключает в себе элан жизни и потенцию мысли. Человек — не машина, но и не нематериальный дух; тело и душа — единый организм, и умирают они вместе. «Все разрушается и гибнет; ничто не остается, кроме мира; ничто не длится, кроме времени».7 Природа нейтральна: она не делает различий между добром и злом, великим и малым, грешником и святым. Она заботится о виде, а не об индивидууме; пусть индивидуум созреет и размножится, а затем умрет; и каждый вид тоже умрет. Природа мудра во множестве тончайших деталей, в которых, кажется, виден замысел; она наделяет организмы инстинктами, позволяющими им жить и творить; но она также слепа, уничтожая и философов, и глупцов одним изрыганием огня, одним взмахом своих плеч через земную кору. Мы никогда не сможем понять Природу, докопаться до ее цели или смысла, если таковые у нее имеются; ведь мы сами, во всей нашей кровавой и величественной истории, — один из ее преходящих и бесконечно малых видов спорта.
Дидро продолжил свои рассуждения о природе в одном из самых странных произведений французской литературы — «Реве д'Алембер». Для него было характерно излагать свои мысли в форме сна, навязывать этот сон своему другу и делать двух знаменитых современников — Жюли де Леспинасс и доктора Теофиля де Бордю — собеседниками в диалоге. «Я вкладываю свои идеи в уста человека, который видит сны, — говорил Дидро своей любовнице, — часто бывает необходимо придать мудрости вид глупости, чтобы добиться ее вступления».8 Под этой маскировкой он дал волю своему философскому воображению, не заботясь о личной опасности и социальных последствиях. Он был вполне доволен результатом; он описал его Софи Волланд как «самую безумную и глубокую вещь, когда-либо написанную; здесь есть пять или шесть страниц, от которых у вашей сестры волосы встанут дыбом»;9 но при этом он заверил ее, что в нем «нет ни одного неподобающего слова».10 Он написал ее в 1769 году, читал друзьям и думал напечатать — предположительно за границей и без подписи; но мадемуазель де Леспинасс запротестовала по причинам, которые вскоре станут очевидны. В героическом порыве он бросил рукопись в огонь, вероятно, зная, что существует еще один экземпляр; как бы то ни было, произведение было напечатано в 1830 году.
Это трехсторонний роман. В предварительной «беседе» («Entretien entre d'Alembert et Diderot») математик возражает против виталистического материализма своего друга как не более приемлемого, чем концепция Бога школяров. «Между тобой и животным, — говорит ему Дидро, — нет никакой разницы, кроме организменной» (степень органического развития), и также между животным и растением; следовательно, все в человеке должно иметь свое семя или аналогию в растениях. И в материи тоже? спрашивает д'Алембер. Да, — отвечает Дидро, — ибо «откуда вы знаете, что чувство по существу несовместимо с материей, — вы, не знающий сущности ничего, ни материи, ни чувства?…Во вселенной, в человеке, в животных существует не более одной субстанции».11
