Отлично понимая, что в подобных местах каждый второй жилец может являться информатором пограничников, Алексей некоторое время, шатаясь по центру посёлка и выспрашивая про несуществующего знакомого, придирчиво подыскивал кандидата в проводники на украинскую территорию.
Ему повезло - возле сельпо он напал на одного ханурика, оказавшегося профессиональным контрабандистом. Ремеслом ханурика служила переправка через кордон под видом прицепной молочной бочки дешёвого украинского спирта. Как раз утром он доставил очередной груз, и теперь собирался обратно.
За десять тысяч рублей контрабандист с малоуместным в подобных делах комфортом в кабине старенькой “Нивы” без номеров, волокущей на прицепе грохочущую порожнюю бочку, не просто решительно и споро “перекинулся” на украинскую территорию по высохшему руслу безымянного ручья, надёжно скрытого от случайных взоров густыми зарослями,- но и доставил Алексея до вполне оживлённой дороги километрах в двадцати от кордона.
Недолго поголосовав на обочине, Алексей договорился с водителем попутной фуры, что тот подкинет его до Полтавы, и тотчас же вскарабкался в просторную, но страшно грязную и насквозь провонявшую потом и маслом кабину грузовика. Таким образом, первый и самый, должно быть, сложный этап пути остался позади.
Хотя Алексей пообещал водителю за поездку сто долларов, приработок для того был делом второстепенным. Он сразу же распознал в попутчике согласного слушателя и в полной мере дал выход своей словоохотливости. Совершенно не обращая внимания на доброжелательные реплики Алексея, а спустя короткое время - и на полное прекращение таковых, водитель развернул перед ним эпопею историй и злоключений, достойную пера бытописателя. Заболтавшись, он перешёл на откровенный суржик, хотя начал с утверждения, что является человеком чисто русским, родившимся под Черниговом и по молодости мечтавшим стать полярным лётчиком. После распада единой страны ему действительно удалось какое-то время поработать на полярных “объэктах Газпрома”, однако вскоре он был вынужден оттуда уволиться, поскольку “не миг погодитися с политикою тверезисти”.
“Да, брат,— констатировал Алексей очевидное,— как ни крути, лишили тебя густых северных харчей за перебор. Ну так ведь в том и нет особого греха!”
“Ни на свято, ни на день народження заборонено наливати - срам и ганьба!” — спокойно и даже без уместного в подобных случаях напускного возмущения продолжал исповедовать свои мытарства водитель, тарабаня растрескавшимися узловатыми пальцами по баранке. Из сообщённых им деталей биографии выходило, что лет ему было не более сорока пяти, однако выглядел он на все шестьдесят. Когда-то роскошные, густые и, должно быть, не один год сводившие с ума черниговских девок его чёрные кудри не поседели, как обычно бывает, а сделались редкими, грязно-серыми и закрученными в неопрятные рваные кольца. Лицо было изъедено морщинами, а сквозь постоянно прищуренные веки блестели смоляного цвета бесконечно утомлённые глаза. Алексею несколько раз удалось поймать на себе их взгляд, и он понял, что эти глаза отныне не желают видеть ничего, кроме предсказуемого однообразия убегающей под капот дороги. Если бы машина могла продолжать движение без заправок и остановок, то он, наверное, был бы согласен и рад провести за баранкой целую вечность. Ну а завязавшийся со случайным попутчиком монолог создавал иллюзию таковой.
Водитель, словно уловив эту невысказанную мысль и внутренне с ней соглашаясь, продолжал долгое повествование о своих мытарствах на многочисленных стройках Урала и Подмосковья, в Италии и Германии, демонстрируя незаурядную память на имена всех “начальникив та заступникив”, “друзив-заробитчан” и даже “погоди”. Возможно, долгие и подробные воспоминания о прежних трудовых буднях, из которых сплеталась ткань его незатейливой жизни, служили ему своего рода утешением, поскольку несколько лет назад, вернувшись из Польши, он обнаружил себя разведённым, родительский дом на станции Щорс - проданным, а вчерашнюю жену - укатившей на Волынь вместе “з усим майно [со всем имуществом (укр.)]” и сыном-дошкольником впридачу. Оставшись без семьи и крова, незадачливый строитель долго мыкался, пока не устроился помощником в контору одного “підприэмца [предпринимателя (укр.)] из Харькiва”. Пидприэмец занимался тем, возил “на Росiю” украинские сыр и творожный полуфабрикат, стремился экономить на всём, и оттого вскорости принял решение отказаться от услуг транспортной фирмы, хозяин которой “хотів взяти зайвого [хотел взять лишнего (укр.)]”. Вместо этого пидприэмец оформил “у лiзинг”допотопную фуру и купил для своего помощника грузовые права. С ними тот и обрёл “впевненість і спокій [уверенность и покой (укр.)]”, изъездил под “мільйон кілометрів” и продолжает назло своей незадачливой судьбе “робить скромний та добропорядний бизнес”.
