– Но врач с ними не приехал, а студентов я обвел вокруг пальца… – Иосиф объяснялся с медиками на отличном арабском языке, – они поверили, что Джон поскользнулся. Случайность, с кем не бывает… – коридор бара выложили местной узорчатой плиткой.
На вилле его величества Иосиф появляться не хотел, о чем он и сказал Еве, отведя кузину за угол заведения. Джона на носилках грузили в карету:
– Я понимаю, – отозвалась девушка, – не след, чтобы тебя кто-то видел. Медики тебя не запомнят. Не волнуйся, я поговорю с Джоном, когда он придет в себя. Дай телефон твоего пансиона… – кусочек картона, подхваченный Иосифом со стойки портье, перекочевал в вечернюю сумочку Евы.
Сейчас она появилась в баре с большой сумкой тонкой кожи, похожей на мешки кочевников:
– Работа Сабины, – узнал Иосиф, – в Израиле такие вещи носят немногие. Такая сумка стоит месячного бюджета нашего кибуца… – из сумки появился на свет блокнот фиолетовой замши:
– Ему пока нельзя писать, – предупредила девушка, – он диктовал. Но здесь все очень кратко… – почерк Евы пока оставался школьным, крупным. Иосиф писал, как пресловутые врачи из анекдотов:
– Шмуэль похоже пишет, – усмехнулся он, – для газет ему приходится все перепечатывать на машинке… – листая блокнот, Иосиф вспомнил разборчивый, каллиграфический почерк. Во рту появился привкус мяты, он отхлебнул горький кофе:
– Он… он писал очень понятно. Он журил нас за кляксы и плохой почерк. Он выговаривал тете Элизе, считал, что она мало требует на занятиях… – Иосиф сказал себе:
– Проклятая мята здесь растет в каждой дырке, сорняк суют во все блюда. Не думай о нем, он давно мертв… – от кузины пахло аптечными травами:
– Я сварила Джону успокаивающее питье, – сказала она, – лучше растения, чем таблетки. Рецепт индийский, если хочешь… – Иосиф оборвал ее:
– Потом. Джон уверен, что видел именно Рауффа… – нежная щека девушки затвердела. Ева раздула ноздри:
– Он точно его описал, сам посмотри… – Иосиф помнил приметы беглого нациста:
– Сеньор Вольдемар Гутьеррес, – он сдержал ругательство, – Шмуэль гостил у него в Пунта-Аренасе… – Израиль послал в Чили несколько запросов на экстрадицию военного преступника, но ответа не добился:
– Тамошние юристы считают, что срок давности его деяний давно истек, – презрительно заметил Коротышка, – легальным путем мы ничего не достигнем… – Иосиф плюнул косточкой оливки в мусорную корзину:
– Значит, остается путь нелегальный. Тропинку в те края мы давно протоптали… – Коротышка осадил его:
– Не сейчас. Со времен предыдущей операции Аргентина и Чили уделяют больше внимания пограничному контролю… – Иосиф фыркнул:
– Это порт. Рыбацкая шхуна никого в Пунта-Аренасе не удивит. Сошли на берег, вернулись на борт… – он показал недвусмысленный жест, – с добычей, то есть с нашей целью… – операцию ему запретили:
– Каракаль или твой отчим на этот раз не прилетят тебе на помощь, – ядовито сказал Харель, – что касается твоей инициативы, то мы о ней подумаем… – зная, что Моссад погряз в бюрократии, Иосиф думать не собирался. Капитан Кардозо не хотел терять времени. Вернув Еве блокнот, он залпом допил кофе:
– Скорее всего, он успел покинуть Касабланку, но я обещаю, что не упущу его… – кузина щелкнула зажигалкой:
– Он стрелял в мою маму в Бомбее, во время покушения на Ганди… – Иосиф коснулся ее руки:
– Я… – он помолчал, – я сделаю все, чтобы призвать его к суду, Ева. Не тем, так другим путем…
В подкладке его саквояжа сделали искусный тайник, где пряталась разобранная снайперская винтовка и бельгийский вальтер:
– Документы у меня французские, – подумал Иосиф, – язык отменный, выправка военная. Я могу разыграть солдата удачи, дезертира из Иностранного Легиона. Рауфф наверняка отправился на юг. Новые африканские государства нуждаются в армейских инструкторах. Но мне нельзя попадаться ему на глаза, он помнит отца Симона, то есть Шмуэля. Ладно, придумаю, как все лучше обставить…
Ева закусила еще пухлую губу:
– Джону я не скажу, что ты здесь был. Папа всегда замечал, что во многих знаниях многие печали. Дядя Авраам тоже ничего не узнает. Джон отлежится, мы отправимся в Эс-Сувейру… – Иосиф не намеревался никуда отпускать кузину:
– Только до Эс-Сувейры, – сказал себе он, – она улетит с дядей Авраамом в Израиль, ждать меня… – он вскинул на плечо сумку:
– Поднимемся ко мне в номер… – он сотни раз говорил эти слова девушкам:
– Сейчас все по-другому, – понял Иосиф, – кроме нее, мне никто не нужен и никогда не будет нужен. Мы поставим хупу, у нас родятся дети. Я никогда не оставлю мою Еву… – он справился с закружившейся головой. От ее волос пахло солью, она вскинула серо-синие глаза:
– Ты хочешь мне что-то показать… – шепотом спросила Ева, – секретное…
Он распахнул перед девушкой рассохшуюся дверь: «Можно сказать и так».
Комнаты в пансионе снабдили крохотными закутками, с электрическими плитками. Посуду предлагалось мыть в душе, отгороженной пластиковой занавеской нише, с проржавевшей раковиной. Медный кувшинчик для кофе давно потерял блеск. Внутри наросла коричневая бахрома:
