– Нацисты так делали в Польше, с началом наступления красных, – вспомнил он, – в лагерях уничтожения вскрывали рвы, жгли останки убитых евреев, бросали в печи архивы… – все бумажки в лагерях печатались в нескольких экземплярах:
– Благодаря педантичности немцев на Принц-Альбрехтштрассе все сохранилось, – Даллес погрыз трубку, – но об этой акции на бумаге ничего не сказано. Да и что говорить, на премьера напали случайные бандиты…
Мертвый Лумумба висел на веревках, склонив разбитую пулями, изуродованную голову:
– Его можно опознать, – Даллес взглянул на часы, – то есть пока еще можно. Бельгийцы правы, мы должны избавиться от его тела, нам не нужны мавзолеи и паломничества… – над ухом прошелестел голос бельгийского капитана:
– Прикажете их отправить в костер… – он повел рукой, – с другими мятежниками… – языки пламени рвались к усеянному крупными звездами небу. Даллесу стало жарко, он расстегнул пиджак:
– Нет, не прикажу. Достаньте из багажника форда пилу и топор. Рядом стоит канистра, принесите все необходимое сюда… – в канистру налили серную кислоту:
– И приведите мне де ла Марка, – распорядился Даллес.
Горячая вода хлестала в облупившуюся ванную. В комнатке стоял белый, густой пар. Покрасневшая, обваренная рука пошарила по полу, зазвенела бутылка. Запахло спиртным, янтарная жидкость потекла в воду, горлышко застучало о зубы.
Согнувшись, обхватив рукой колени, Виллем глотал виски. Струйка текла по небритому подбородку, падала на болезненную язву от ожога, рядом с синеватой буквой «В». Он не знал, случайно или намеренно обжегся:
– Нет, я нарочно плеснул себе на руку кислотой, чтобы не было так больно… – боль никуда не ушла. Затылком он чувствовал холод ствола вальтера:
– Мне никто не поверит… – слезы смешивались с виски, – меня никто не станет слушать… – Даллес спокойно сказал:
– Завтра здешнее военное начальство ожидает вашего рапорта об увольнении из армии. Если вы пойдете к газетчикам, им объяснят, что вас списали вчистую из-за психического заболевания. Нужные заключения мы организуем, можете не сомневаться… – он кивнул на тела казненных: «Приступайте». Виллем замотал головой:
– Я не сделаю такого, вы не заставите меня… – в лицо ему уперся офицерский вальтер:
– Это не ваш пистолет… – Даллес не отводил от него взгляда, – оружие заряжено. Я вышибу вам мозги. Вашей родне сообщат, что вы погибли от рук шальной банды. Тело ваше не нашли… – он повел рукой, – вокруг глухие места. Бандиты могли зарыть труп или вы стали добычей диких зверей… – Виллем не хотел смотреть на тело Лумумбы:
– Я его не убивал, но никакой разницы нет. Я покрываю злодеяния других, я грешник, как и они… – ярко светили фары машин, от костра несло тяжелым запахом сожженной плоти. Среди обгоревших дров виднелись беловатые кости:
– По ним проедутся грузовиками, – сообщил Даллес, – на поляне не останется ни одного следа случившегося… – он указал на валявшиеся на тропе пилу и топор:
– Здесь тоже не останется следа… – Виллем жадно допил виски:
– Я не отказался. Я встал на колени, я умолял не заставлять меня творить зло, но я не отказался… – зазвенело стекло, к горлу подступила тошнота. Отбросив разбитую бутылку на пол, он нагнулся. Его вырвало прямо в воду.
Натужно кашляя, Виллем бормотал:
– Не отказался, не отказался… – если бы он мог, он стянул бы с себя кожу, вывернулся наизнанку, чтобы избавиться от кровавой каймы под ногтями, от запаха крови, от черных луж на сухой траве саванны. Даллес стоял над ним, не опуская пистолета:
– Меня тошнило, несколько раз, на трупы, то есть на останки… – его заставили разрубить тела на части:
– Головы тоже, – невозмутимо велел Даллес, – куски должны быть меньше. Еще меньше!
Топор вонзался во влажную, пропитавшуюся кровью землю, кисло пахло рвотой:
– Все молчали, – Виллем зубами сорвал пробку со второй бутылки дешевого виски, – никто не сказал ни слова. Они принесли цинковый бак из грузовика. Цинковый бак и лопату… – плечи задергались, он завыл:
– Я хуже нациста, хуже тех, кто загонял евреев дубинками в газовые камеры. Я недостоин жить, но у меня не хватит смелости покончить с собой, это великий грех… – он не мог сейчас думать о Клэр, о покойных родителях, о кузине Маргарите или дяде Эмиле:
– Я никогда не смогу подать им руки, я недостоин дышать одним воздухом с ними. Я должен навсегда уйти от мира… – куски плоти соскальзывали с лопаты в наполненный кровью бак, шипела серная кислота, его опять тошнило:
– Они вырыли ров, меня заставили все туда вылить. Вылить… – он уронил голову в колени, – это были тела людей, таких, как я. Я лишил их христианского погребения, глумился над их останками, как делали в Риме при гонениях на истинно верующих. Я бы исповедовался, но сейчас ночь, все церкви закрыты. То есть не ночь, а рассвет…
Его высадили из форда в утреннем полумраке. Испачканные кровью и землей руки опустились вниз:
– Я стоял у машины, не понимая, куда мне идти, что мне делать… – Даллес отвернул окно:
– Ваш пансион, – холодно заметил он, – и помните, что от вас ждут рапорта… – Виллем плохо соображал, что к чему:
