– Пусти меня… – затрещал лен пиджака, – там моя невеста, Маргарита, кузина Виллема, его невеста, Клэр… Я не знаю, как они туда попали, но надо их выручить… – месье Александр с неожиданной силой усадил его на место:
– Погоди. Как сказал бы твой отец, Поэт: «Тихо, тихо ползи, улитка по склону Фудзи, вверх, до самых высот!». То есть это сказал Исса Кобаяси… – Джо недоуменно спросил:
– Ты знал моего отца… – он обругал себя:
– Александр, то есть не Александр, меня младше. Где он мог встретить папу… – месье Вербье оправил на Джо пиджак:
– Посиди, покури, успокойся… – он коротко улыбнулся, – мы что-нибудь придумаем. Я не знал твоего отца… – пламя зажигалки осветило усталое лицо, – но мой отец знал. Они дружили… – месье Вербье вздохнул, – до войны…
Джо подрагивающими пальцами взял сигарету из раскрытого портсигара: «Расскажи мне все».
В полутьме палатки Маргарита слушала ровное дыхание Клэр.
Студенткой, на практике в рудничном госпитале, она часто приходила в палаты пациентов по ночам:
– Я так делала на младших курсах, – она вытянулась на спальном мешке, – но и на последнем курсе тоже. Я и сейчас проверяю, все ли с ними в порядке, особенно с детьми… – застав Маргариту над койкой прооперированного малыша, дядя Эмиль улыбнулся. В кабинете он налил девушке крепкого, сваренного Цилой кофе:
– Это словно с детьми, – весело признался Гольдберг, – когда двойняшки родились, я тоже приходил к ним, стоял над кроваткой, смотрел, как они спят… – он затянулся папиросой:
– Цила не знает, – темные глаза улыбались, – она думает, что если я врач, то я ко всему подхожу с медицинской точки зрения. Дети здоровы, волноваться незачем. Но хороший врач, несмотря на удачную операцию или лечение, все равно волнуется. Пациенты для нас как дети… – снаружи урчали автомобильные моторы:
– Мясник куда-то собирается, – поняла девушка, – наверное, решил не торчать здесь после бойни, а спрятаться в джунглях на западе. Места вокруг глухие, но это саванна, где все, как на ладони. Он боится, что сюда кто-то заглянет, наткнется на трупы… – она не намеревалась оставаться в лагере беглого нациста. Маргарита подумала, что в суматохе отступления они с Клэр могут исчезнуть. Девушка, правда, понятия не имела, где они находятся:
– Но это не страшно… – она поморгала, – Клэр выросла в саванне, она найдет источники воды. Кое-какие припасы у нас есть… – втайне от Мясника, Маргарита откладывала солдатские галеты и консервы, – немного, но есть. В общем, мы не пропадем… – вытянув ногу, она придирчиво осмотрела полевые ботинки. В лагере Маргарита спала, не раздеваясь. Ни скальпеля, ни ножа Мясник ей не позволял. Свой малый докторский набор она получала лично из рук главаря, осматривая заболевших бойцов:
– Но операций я здесь не делала, – поняла девушка, – несколько раз вскрывала фурункулы, вытаскивала занозы… Лекарства он у меня почти все украл, но йод оставил, что мне помогло… – вспомнив уроки труда у мальчиков, в поселковой школе, Маргарита прикрутила к докторскому шпателю острый осколок разбитого пузырька из-под йода. Кусок джутовой веревки крепко удерживал стекло:
– Не то, чтобы кто-то покушался на мою честь, – криво усмехнулась она, – Мясник знает, что мой отец еврей, он мной брезгует. Остальные, может быть, и рады были бы потешиться над девушкой, однако Мясник их ко мне не подпускает… – Маргарита надеялась, что в саванне они с Клэр не натолкнутся на шальную банду:
– Хотя врач нужен всем, – она вздохнула, – если что-то случится, я сделаю вид, что Клэр тоже доктор, и нас не тронут… – девушка очень на это надеялась. Несмотря на усталость, она заставила себя не закрывать глаз:
– Ботинки крепкие, дорогу выдержат. Бедная Клэр, едва мы добрались до лагеря, она сразу заснула. Она настрадалась, несчастное дитя… – негритянка была только на год младше Маргариты, но девушка относилась к ней, как к Тикве или двойняшкам:
– Впрочем, у меня теперь появилась еще одна сестра, то есть названая сестра, совсем малышка… – дядя Эмиль написал, что они решили не крестить Мишель:
– Кюре мы объяснили, что поедем в православную церковь в Брюсселе, – Маргарита даже услышала сухую усмешку Гольдберга, – он этим удовлетворился. Когда девочка вырастет, она сама решит, что делать дальше… – Маргарита всегда удивлялась, как дядя Эмиль, еврей, сумел воспитать ее и Виллема, соблюдающих католиков:
– Иначе я не мог, – как-то раз сказал ей Гольдберг, – это ваша память, ваше наследие. Хотя ты могла бы стать еврейкой, как твой отец… – Маргарита заметила холодный огонек в обычно добрых глазах дяди:
– Они встречались с папой до войны. Дядя Эмиль работал вторым врачом в рудничной больнице, а папа жил здесь со мной и близнецами. Они не могли не столкнуться… – услышав вопрос девушки, Гольдберг развел руками:
– Мы виделись в поселке, на обедах в замке, но он был профессором Кардозо, а я вел амбулаторный прием, вырезая вросшие ногти… – он потрепал Маргариту по голове:
