В ухоженной палате пахло нагретой солнцем провансальской лавандой. Кроме роз, в отделение травматологии госпиталя Отель-Дье привезли атласные пакетики саше, серебряный подсвечник со свечами ручной работы, салфетки, отделанные брюссельским кружевом и тарелки антикварного фарфора.
Заведующий отделением не смог противостоять напору мадемуазель Дате:
– Мой друг гость Парижа, – гневно сказала актриса, – он любит Францию и наш народ. Он стал жертвой гнусного нападения из-за угла. Эти вещи… – она повела рукой в сторону саквояжей, – только для его блага. Я хочу, чтобы месье Фредерик чувствовал себя, как дома… – доктор открыл рот. Актриса сунула ему под нос недавний номер католического журнала Le Pelerin:
– Мой родственник, доктор Гольдберг, главный врач рудничного госпиталя в Мон-Сен-Мартене, утверждает, что больница не должна быть неуютной. Не случайно в домашних условиях процент выздоровления выше…
На цветных фото Гольдберг показывал репортерам детское отделение, с веселыми рисунками на стенах, с бассейном и игровой комнатой:
– У них в больнице пациентам разрешают прогулки в саду… – не унималась мадемуазель Дате. Заведующий отделением отозвался:
– До прогулок вашему приятелю недели две, а то и больше. Мы обошлись без операции, но сейчас ему важен покой… – череп боша, как они приватно называли больного, оказался крепким:
– Переломов он избежал, обошелся только сотрясением. У всех немцев головы, словно отлиты из свинца … – отсидев в немецком плену почти пять лет, мальчишкой, санитаром, врач не питал приязни к нации месье Краузе:
– Но видно, что мадемуазель Хана за него волнуется, – вздохнул доктор, – ладно, он не имеет отношения к нацистам, во время войны он был подростком… – кроме саквояжей со всякой дребеденью, как выразился доктор на пятиминутке, мадемуазель актриса заказала у Фошона доставку провизии. Месье Фредерика ждал фазаний бульон и отличное бордо.
Заткнув початую бутылку фигурной пробкой, Хана бросила взгляд на изголовье кровати. Во сне лицо Краузе казалось еще юношеским:
– Дядя Максим спас его в Берлине весной сорок пятого. Потом он прибился к нацистам, совсем мальчишкой… – она сжала руку в кулак:
– Не смей его жалеть. Двадцать лет назад он бы стал эсэсовцем. Если бы он наткнулся на меня в лагере… – девушка скривила губы, – он бы сделал из меня наложницу, а потом все равно отправил бы в газовую камеру, как еврейку… – он заворочался в полудреме. Порхнув на стул рядом с кроватью, девушка заворковала:
– Спите, милый. Я здесь, я с вами. Мы вас вылечим, обещаю. Полиция ищет мерзавца и непременно найдет… – комиссар Сюртэ, приехавший в госпиталь допрашивать Краузе, развел руками:
– Он не видел нападавшего, мадемуазель Дате, отпечатков пальцев мы не обнаружили. Он якобы слышал какую-то машину, но… – полицейский выразительно постучал себя пальцем по лбу, – с его травмой он мог услышать пение ангелов небесных. В любом случае, потом пошел дождь. Если улики существовали, то их давно смыло… – Хана видела, что комиссар купил их легенду. Перебирая пальцы Краузе, девушка зашептала:
– Вы оправитесь, я приеду к вам в гости, то есть с концертами. Меня давно зовут вернуться в Гамбург, где мы встретились в первый раз… – Хана уловила на его лице мимолетную тень улыбки:
– Вам лучше, мой милый… – она прижала его ладонь к щеке, – не волнуйтесь, я сейчас вернусь… – девушка сунула «Голуаз» в карман темного платья, похожего на греческий хитон:
– Сабина сшила, – Хана неслышно пошла к двери, – она навестит Гамбург с Генриком и Аделью. Она открывает корнеры в крупных немецких магазинах. Но если я туда поеду, нам нельзя будет видеться по соображениям секретности миссии…
Изящные ноги Ханы, в балетных туфлях черного атласа, мягко ступили за дверь палаты. Курили в госпитале в разных концах гулкого коридора, рядом с туалетами. Осторожно заглянув в унылую комнатку с привинченной к полу урной, Хана скользнула внутрь. Месье Механик, как ей представился французский коллега тети Марты, подпирал стенку, дымя «Голуазом»:
– Никаких следов мы не нашли, – вместо приветствия сказал месье Ламбер, – мадам М права, мы имеем дело с профессионалом. Он словно растворился в воздухе, мерзавец…
Механик щелкнул зажигалкой перед ее сигаретой. Хана устало поморгала:
– Месье Ламбер, но он должен был где-то жить. И вообще, Краузе, как говорится, побочный ущерб. Он сюда приезжал за чем-то еще… – Механик недовольно хмыкнул:
– Жил он явно не в «Рице», как ваш подопечный, а в одном из сотен заведений, где наличные любят больше паспортов… – месье Ламбер помолчал:
– Сейчас мы его упустили, но мне кажется, что Паук вернется проверять паутину. Мы с ним еще встретимся, мадемуазель Дате… – Хана кинула окурок в урну: «Да».
– Вчера, двадцать первого апреля, в Сиэтле открылась Всемирная Ярмарка… – бодро зачастил диктор, – вечером слушайте трансляцию торжественного концерта, посвященного началу празднеств на западном побережье США. В программе выступления Вана Клиберна и Генрика Авербаха, дирижер Игорь Стравинский… – Пьер приглушил радио:
