– Да. Но помни, нельзя говорить плохое. Только хорошее… – серо-голубые глаза заблестели, девочка подалась вперед:
– Но если надо для дела… – поинтересовалась она, – не семье, а чужим людям, можно… – Ханеле усмехнулась:
– Тебе всего девять, они… – женщина махнула за окно, – сейчас тебя не послушают… – Ирена повертела фигурку черной королевы:
– В следующем году, когда все случится, мне будет десять, но вы правы, бабушка… – она пошевелила губами, – сейчас лучше молчать. Когда мне исполнится пятнадцать, они не смогут пройти мимо меня. Я принесу пользу правительству, мне будет легче добиться его…
Она указала на белого короля. Подлив внучке кофе, Ханеле погладила ее по мягкой щеке:
– Именно так. Ты у меня молодец, милая.
За почти тридцать лет в медицине Гольдберг видел последствия удара молнии только на фотографиях в учебниках.
Шторы в палате госпиталя Остенде задернули. Яркое солнце все равно пробивалось в щели. В полуоткрытой форточке слышались крики чаек:
– Элиза с Мишель пошла на пляж, – вздохнул Эмиль, – надо отвлечь малышку после вчерашнего… – он провел почти всю ночь в больнице:
– Розу отпустили, с ней вроде бы все в порядке… – в карете скорой помощи, по дороге в пансион, он обнимал наплакавшихся девочек, – но я ей велел пока не вставать с постели… – хозяин гостиницы уверил Гольдберга, что за детьми присмотрят:
– Оставайтесь в госпитале столько, сколько надо, – вздохнул он, – пусть мадам Гольдберг выздоравливает… – пожилой человек помолчал:
– Кто знал, что так случится. В прогнозе обещали тепло и солнце. Говорят, в городе было несколько пожаров, но нас огонь миновал … – сняв очки, Эмиль протер их полой халата:
– Надо потом проверить зрение Розы. Не сейчас, где-то через год. Вспышка могла повредить зрительный нерв. Зрение и слух, хотя глухота развивается после удара обычной молнии, а не шаровой… – Эмиль точно не помнил случившееся вчера:
– Лада закрыла меня и Розу от молнии, я зажмурился от света. Все заняло одно мгновение, не больше… – жена, коротко вскрикнув, потеряла сознание. Эмиль держал прохладную руку Лады, покрытую красными пятнами от лопнувших местных сосудов:
– Цветы молнии, очень поэтично… – он сглотнул, – ожог пройдет через два-три дня, а сердце у нее работает исправно… – Гольдберг сам запустил сердце жены, остановившееся в номере пансиона:
– Потом подоспела скорая помощь, даже две, для нее и девочек… – он был рад, что дочерей отправили в больницу в отдельной машине:
– Не стоило им такого видеть. Они не знали, что Лада была… – Эмиль поморщился, – и пусть теперь не узнают. Все началось именно в карете скорой помощи… – никакого шанса спасти ребенка не существовало:
– Вообще это эмбрион, – поправил себя Гольдберг, – меньше килограмма все считается эмбрионом, и по документации так проходит… – он вспомнил тихий голос покойной Цилы:
– Я просила тетю Эстер показать мне малыша, нашего мальчика, но она отказалась. Мы хотели назвать его Шаломом, – Цила всхлипнула, – его похоронили в одной могиле с Итамаром… – Гольдберг ничего не мог с собой сделать:
– Я должен был ее защитить, – на глаза навернулись слезы, – Элиза тоже погибла с нашим ребенком и я их не спас. Лада могла умереть из-за меня, умер наш мальчик, то есть он и не жил… – он не думал, что опять отдал кровь для переливания жене после операции:
– Нашего ребенка это не вернет и теперь у нас может никогда больше не быть детей…
Еще до завтрака Эмиль позвонил из кабинета главного врача госпиталя в университетскую клинику в Лувене. Один из бывших фельдшеров в медпункте при сталелитейном заводе, талантливый парень, пару лет назад защитил диссертацию. Он занимался именно ожогами:
– Опасен не только ожог, как он мне сказал, то есть не внешние его проявления. Электричество влияет на внутренние органы, но мы еще точно не знаем, как… – Эмиль напомнил себе:
– Дети у нас есть. Слава Богу, что с Розой все в порядке. Сейчас главное поставить Ладу на ноги. Девчонки плакали, но вроде успокоились. Я обещал, что мы возьмем щенка сразу по возвращении домой… – Элиза уложила трупик шипперке в картонный ящик, завернув тело собаки в полотенце:
– Мы с Мишель наберем цветов, – она сидела на кровати старшей сестры, – и вечером его похороним. Хозяин пансиона разрешил сделать могилку в саду, рядом с оградой… – на ресницах девочки повисли слезы:
– Роза, прости меня, что я тебя бросила… – Элиза прижалась головой к плечу сестры, – молния была такая страшная… – девочка покачала ее:
– Ты все правильно сделала, надо было уносить отсюда Мишель. Гамен погиб, потому что защищал меня… – Роза не хотела вспоминать о светящемся шаре, о далеком девичьем голосе:
– Все равно ты умрешь, – она неприятно захихикала, – красная роза, синяя фиалка, жребий брошен, тебя не жалко… – голос стих. Роза вспомнила:
– Детское стихотворение. Ник прислал его в письме на день святого Валентина, только о жребии в нем ничего не говорится… – она шепнула:
– Я поднимусь к похоронам, помогу вам… – губы девочки затряслись, она заплакала:
– Так жалко Гамена, Элиза. И мама Лада, что с ней случится…
