На виске Нади билась голубоватая жилка. Одним ловким движением Павел спрятал журнал в крокодиловую сумочку сестры. Аня ловила немного сбивчивое дыхание:
– Нашу маму звали Роза Левина… – она прижалась щекой к щеке Нади, – она была парижанкой. Нашего отца зовут доктор Эмиль Гольдберг. Он жив, он главный врач госпиталя в Мон-Сен-Мартене, в Бельгии. Наш настоящий отец жив, Надя… – Ане показалось, что длинные ресницы сестры дрогнули:
– Жив, – повторила девушка, – и мы его найдем, чего бы это ни стоило.
Для визита в костел Алексей Иванович привез Маше в Кратово приличную одежду, как выразился дядя. Герцог придирчиво осмотрел кашемировое платье, пальто с рыжей лисой, фетровую зимнюю шляпку:
– И никаких растоптанных сапог… – он пинком отправил под стол старую обувь племянницы, – надевай ботинки на каблуке и не спорь. Губы можешь не красить, разрешаю… – из зеркала на девушку смотрело почти незнакомое лицо:
– Дядя прав, – поняла Маша, – одежда меняет человека. Милиционер, видевший меня в сапогах и платке, теперь меня не узнает… – постаравшись кокетливо улыбнуться, она разгладила пальцем хмурую складку между темными бровями. Завитые на папильотки белокурые волосы спускались из-под шляпки на пышный мех. В больших городах Маша видела таких девиц:
– Они смотрели на меня с сожалением, а некоторые с презрением. Я для них была никто, уборщица или рабочая на станке. Но ведь когда-то я тоже так одевалась… – Маше было неприятно вспоминать об отрезах шелка из закрытого распределителя, о французских духах и помаде генеральши Журавлевой:
– Партийцы разожрались, словно скоты, – Маша гневно раздула ноздри, – а люди в колхозах работают по десять часов без отпуска и выходных. Они держат народ на дешевой водке и колбасе из крыс, а сами садятся за банкеты с черной икрой. Понятно, почему Марта не такая, как они. Она и не станет такой, у нее другая душа… – приемная сестра всегда носила очень скромные вещи:
– Серые платья, синие платья, белые блузки… – Маша вздохнула, – дядя Джон рассказывал, что ее мать тоже так одевалась… – у Марты остался брат, Николас, выживший в катастрофе самолета, где летела семья Смит.
Маша сидела в последних рядах скамеек, в стылом здании костела:
– Никакой катастрофы не было, все подстроила Лубянка, то есть проклятый Журавлев… – она думала о бывшей приемной семье с брезгливой яростью, – они хотели опять похитить тетю Констанцу, мать Марты и Ника… – перед визитом в церковь дядя быстро рассказал ей, как вести себя в католическом храме:
– После службы отправишься в кабинку для исповеди… – он аккуратно переносил на листок блокнота шифр, – передашь священнику записку, попросишь его вручить листок кому-то из британских дипломатов… – Маша робко поинтересовалась:
– Но если священник побежит в Комитет… – герцог хмыкнул:
– Я, милая моя, несмотря на все случившееся… – он указал на повязку, закрывающую потерянный глаз, – старый идеалист и верю в тайну исповеди. Да и потом… – дядя затянулся американской сигаретой из запасов Лопатина, – ты с ним будешь говорить на латыни… – Маша заучила нужные слова наизусть, – лица твоего он не увидит, а шифр… – он помахал бумагой, – шифр на Лубянке могут взломать, но для этого им понадобится немало времени… – герцог был уверен, что в посольстве с шифром справятся:
– В конце концов, они свяжутся с Набережной, с автором тайнописи… – он понимал, что сама Марта в Москву не полетит:
– Легально ей сюда не въехать, даже с чужим паспортом, а прыгать с парашютом в Подмосковье невозможно. Впрочем, и не нужно ничего такого, мы сами справимся… – племянница слегка покраснела:
– Вы вовсе не старый… – герцог сварливо отозвался:
– Сорок шесть, ровесник твоего отца. Но ты права, наше поколение не выбить из седла. Хотя, как видишь, нам на ноги наступает молодежь, например, Теодор-Генрих…
Маша, в который раз, напомнила себе, что о кузене нельзя и думать:
– Он лютеранин, еретик, как сказала бы братия в обители. Он меня видел один раз, и то мельком… – не думать не получалось. Она вспоминала большие, серо-зеленые глаза, в темных ресницах, рыжие пряди в каштановых волосах, легкую, лукавую улыбку:
– Его отец был аристократ, граф фон Рабе. Он антифашист, он еще до войны работал в подполье. Дядя Джон его знал с тех времен… – дядя рассказал, что женился на младшей сестре Генриха фон Рабе, графине Эмме:
– Она погибла в Патагонии, в логове беглых нацистов, – герцог помолчал, – у нас остался мальчик, то есть сейчас подросток. Твой кузен, Маленький Джон… – о втором браке дядя говорил мало и неохотно:
– Циона работала на МГБ, – коротко заметил он, – я тебе говорю, что я идеалист. Я надеялся, что смогу ее изменить, но ничего не получилось… – по его словам, Циону расстреляли после будапештского восстания. Джон, на самом деле, плохо помнил случившееся во владениях мерзавца Кардозо:
– Я видел Циону в Суханово, где она пыталась меня убить. Но я не знаю, что произошло потом… – он обходил дачное фортепьяно стороной:
