– Леонид Семенович, пришли результаты послеоперационных анализов… – Фейгель откашлялся, – я хочу добавить белка внутривенно. Бедняжка, видимо, сидела на строгой диете, для ее роста у нее почти истощение… – Персианинов кисло отозвался:
– Нас заставляют разыгрывать комедию, Иосиф Исаакович, ради прихоти Комитета Государственной Безопасности… – Шелепин не скрывал, кто он такой. Прошагав к папке, выдернув ее из рук Шелепина, доктор Фейгель сочно выматерился:
– Хотите врать, врите сами, – он метко метнул папку в угол ординаторской, – мы вам не помощники… – врачи, не обернувшись, ушли. Раздраженно смяв «Литературку», подняв папку, Шелепин сорвал с вешалки белый халат:
– Все надо делать самому. Прав гражданин Эйтингон, в нашем деле доверять можно только себе, и то с оглядкой… – изобразив на лице сочувствие, он отпер вторую дверь.
Темные волосы Нади прикрывала госпитальная косынка. Рядом с кроватью на колесиках возвышалась громоздкая конструкция капельницы. Бросив взгляд на изголовье, Аня не нашла обычной для больниц карты с кривой температуры:
– Доктор сказал, что ей дают антибиотики, это обычное лечение после операции… – прозрачная жидкость плескалась в пластиковом пакете. Лицо Нади было бледным, под закрытыми глазами залегли темные круги:
– Она еще похудела на гастролях. Наверное, как обычно, морила себя голодом… – Надя жила на кусочке вареной курицы и паре долек огурца:
– Рост у нас одинаковый, метр восемьдесят, но она едва перевалила за пятьдесят килограмм… – Аня весила на десять килограмм больше. Подростком, в интернате, Надя тайком вырезала из довоенного тома энциклопедии портрет танцовщицы Иды Рубинштейн, работы художника Серова:
– Она говорила, что это ее идеал, – вздохнула Аня, – она и вправду похожа на картину… – хлопковая рубашка открывала костлявые, выпирающие ключицы. Дверь заскрипела. Аня позвала:
– Заходи, милый… – руки брата занимал пышный букет поздних астр. Лечащий врач Нади объяснил, что сестра действительно не обращала внимания на боли в животе:
– Произошел разлитый перитонит… – мягко сказал он, – коллеги в Новосибирске не проводят такие операции. Надежду Наумовну спешно доставили в Москву… – сестре сделали вмешательство по новой технологии:
– Лапароскопия, – вспомнила Аня, – врач обещал, что у нее не останется шрама…
Девушка не знала, что на лапароскопии настоял профессор Персианинов:
– Незачем полосовать пациентку, – угрюмо сказал врач, готовясь к операции, – на западе давно известна эта техника. Взять хотя бы последний номер Bruxelles medical… – Персианинов ткнул пальцем в журнал, – видите, Иосиф Исаакович, книжка третью неделю болтается у меня в портфеле, а пригодилась она именно сейчас… – в журнале напечатали статью Персианинова. Профессор добавил:
– Речь не обо мне. Некий доктор Гольдберг описывает похожую операцию… – Фейгель не знал французского, профессор переводил ему с листа. Держа перед собой вымытые руки, старший коллега отозвался:
– Захолустная клиника, а делают такие лихие вмешательства, словно они в столице… – главный врач рудничного госпиталя в неизвестном им бельгийском местечке Мон-Сен-Мартен провел лапароскопическую операцию женщине на седьмом месяце беременности:
– У нее случился аппендицит, в таких случаях есть опасность преждевременных родов, но все обошлось… – Персианинов склонил голову набок:
– Главный врач похож на вас, Иосиф Исаакович… – он указал на фото, – здесь говорится, что он тоже воевал, только в Сопротивлении… – Фейгель хмыкнул:
– Похож, носом и очками… – пожилой доктор коротко улыбнулся, – но его, наверняка, никто не сажал после войны, как наших пленных, сражавшихся с партизанами, вернувшихся на родину… – он помолчал:
– У него вышло сохранить беременность, Леонид Семенович, но нам вряд ли такое удастся… – забытый журнал лежал на подоконнике палаты больной Левиной. Легкий ветерок шевелил страницами. Устраивая цветы во взятой на сестринском посту трехлитровой банке, Павел вгляделся в фото незнакомца:
– Смотри, – он повернулся к старшей сестре, – доктор Гольдберг… – он сунул журнал под нос Ане, – посвящает статью памяти своей жены… – Павел не мог поверить своим глазам. Держа Надю за прохладную руку, Аня вздернула бровь:
– Какое отношение… – щеки сестры побледнели, Павел даже испугался. Губы цвета спелых ягод зашевелились, подросток сглотнул:
– Здесь все сказано черным по белому. Аня, это наша мама… – помня об осторожности, он перешел на шепот. Аня всматривалась в четкие строки:
– Светлой памяти моей жены, Розы, урожденной Левиной, трагически погибшей в 1945 году… – пальцы заледенели. Выскользнув из рук Ани, журнал шлепнулся на линолеум:
– Он ничего не знает… – едва слышно сказала Аня, – не знает, что мама прожила еще три года, не знает о нашем рождении, не знает о тебе… – не выпуская ладони Павла, она наклонилась к сестре:
– Она меня слышит, – подумала Аня, – а если даже и не слышит, она все поймет. У нас одна кровь, мы всегда были рядом, мы никогда не расстанемся. Она поймет меня сердцем…
