– Еще окажется, что я смогу стать концертирующим музыкантом, – невесело подумал герцог, – хотя мне все почудилось, не может такого быть… – Маша опять отогнала мысли о кузене:
– Хватит, – рассердилась на себя девушка, – ты в святом месте, пусть они и еретики… – на мессе сидело десятка два старух и стариков:
– Никого из молодежи… – Маша незаметно обвела глазами зал, – но он… Теодор-Генрих, сюда и не пойдет. Во-первых, он протестант, а во-вторых, в его положении это опасно… – дядя считал, что кузен разыгрывает восточногерманского комсомольца:
– Он, скорее всего, приехал сюда на учебу по линии госбезопасности, – сказал Маше герцог, – отчаянный он парень. Впрочем, он сын своих родителей… – Маша вспомнила, что ее отец и тетя Марта тоже впервые увиделись на станции метро «Охотный ряд»:
– Четверть века назад, когда они еще ничего не знали друг о друге… – сжав руки в замшевых перчатках, она загадала:
– Если мы с Теодором-Генрихом еще раз встретимся в Москве, то все будет хорошо. Пусть мельком, опять в метро, но все будет хорошо… – она помнила взгляд кузена:
– Я ему понравилась, – поняла Маша, – но он не такой, как проклятый Гурвич, как мерзавец Золотарев. Он верующий человек, христианин, пусть и не православный… – дождавшись последнего благословения прелата, она мышкой шмыгнула в кабинку для исповеди.
– Все прошло легко… – Маша стояла на эскалаторе, бегущем к перрону станции «Дзержинская», – священник не успел и слова сказать… – помня об осторожности, она не собиралась болтаться по Москве:
– Надо доехать до «Комсомольской» и сесть на кратовскую электричку. Я только куплю на вокзале пирожки, дядя их любит… – в записке, не упоминая, где находятся они с Машей, герцог предупреждал посольство о готовящейся акции в ночь с субботы на воскресенье:
– Сегодня пятница, двадцать седьмое… – бросив взгляд на набитый утренним людом соседний эскалатор, Маша застыла, – это он, он…
Сдвинув на затылок серую кепку, кусая пирожок, он читал сложенную вчетверо газету. Маше отчаянно хотелось протянуть руку к кузену:
– Я могу его коснуться, – поняла девушка, – мы совсем близко… – у входа на эскалатор, рядом с будочкой дежурной, расхаживал милиционер. Маша сжала пальцы в кулак, сердце зашлось болью:
– Пусть он посмотрит на меня, пожалуйста… – зашипели открывающиеся двери поезда, он вскинул серо-зеленые глаза. Пирожок полетел под ноги толпе, газета упала вслед. Расталкивая людей, не обращая внимания на ругань, Генрих ринулся вниз по идущим на подъем ступеням:
– Это девушка с «Охотного ряда», только она по-другому одета. Она смотрела на меня так, словно она меня знает… – вылетев на платформу, он увидел красные огоньки уходящих в разные стороны поездов. Чья-то рука, тронув его за плечо, нахлобучила на голову кепку:
– Ничего, – добродушно сказал пожилой милиционер, – шарик круглый, парень. Вы непременно встретитесь, кем бы она ни была… – пробормотав: «Спасибо», Генрих побрел к эскалатору.
Чай из медного самовара пили за круглым столом антикварного ореха. На рассохшихся половицах веранды лежали пожелтевшие сосновые иголки. Суббота выпала ясной, немного пригревало солнце. Голубое небо над Москвой-рекой расписали белые следы самолетов. Городская навигация закончилась, но неподалеку от пышного здания Речного Вокзала, на воде еще суетились буксиры, шли груженые баржи. Густи приехала на дачу именно по реке.
Прощаясь с ней, усаживая ее в такси, Александр шепнул:
– У меня есть твой прямой номер. Я тебе позвоню, сделаю вид, что я из книжного магазина. Я скажу, когда можно забирать твой заказ. Встретимся у третьей колонны в это время…
Карман твидового жакета Густи жгла записка, полученная девушкой на утренней мессе в костеле святого Людовика. О свернутой трубочкой бумажке, вырванной из школьной тетрадки в клетку, о ровных рядах цифр пока никто не знал. Густи не показала записку коллегам из отдела внутренней безопасности, не позвонила в Лондон, тете Марте. Выбраться из посольства оказалось легко. Густи объяснила свое отсутствие именно необходимостью забрать заказ из книжного магазина на улице Горького:
– Я еще загляну в Пушкинский музей, – сказала она в столовой, – в «Вечерке» пишут, что там хорошая выставка… – Густи произносила русские названия с немного щегольской небрежностью:
– Лучше меня по-русски в посольстве никто не говорит, – поняла девушка, – даже выпускники Оксфорда с Кембриджем… – товарищ Котов, как он представился Густи, похвалил ее словарный запас:
– У вас милый акцент, леди Кроу, – улыбнулся он, – похож на прибалтийский… – Густи много раз видела его фотографии:
– Наум Исаакович Эйтингон… – она незаметно сглотнула, – он же Кепка. Тетя Марта говорила, что его арестовали вместе с Берия… – Густи не ожидала, что Эйтингон назовет ей свое настоящее имя:
– Понятно, что Александр его знает… – жених, как о юноше думала Густи, не выпускал ее руки, – Эйтингон кадровый разведчик, он начинал работать с Дзержинским, он ментор Александра… – Густи велела себе забыть о тете Марте и бабушке Анне:
