— Сто плешивых попугаев!.. — прошипел он, заканчивая пируэт широким взмахом орудия труда и воровства, словно ретивый косарь, дорвавшийся до работы.
Кашил успел броситься плашмя — и только это спасло его от второстепенной, но неблагодарной роли в балете «Сенокос».
— С ума спятил?! — просипел он, выглядывая из-под сплетенных над головой рук.
— Если бы я знал, что придется отдирать доски, я бы прихватил что-нибудь другое! — огрызнулся Изуба.
— Залезть на крышу была твоя идея, забыл? — брюзгливо уточнил рыжий, поднимаясь на четвереньки. — Вот и прихватили бы по дороге что-нибудь, чем доски ломать сподручнее! Или ты думал, что крыша тоже сделана из кирпича? Или из соломы?
— Ты-то вообще ни о чем не думал, — буркнул Изуба, еле удержался от второй попытки — только чтобы доказать всем, кто сунет свой нос, что ему всё равно, и прошипел:
— Загони долото в щель, расковыряй, а я потом поддену!
Рыжий грабитель, не теряя времени, попытался просунуть инструмент между досками, но толстый кусок металла вошел в щель на полсантиметра и застрял. Кашил навалился на него всем телом, пыхтя и кряхтя, но проклятые доски, уложенные так, чтобы не пропускать ни природу, ни человека, даже не дрогнули.
— Дай помогу, — наклонился Изуба.
— К-к-как?.. — просипел Кашил, подергиваясь то ли в агонии, то ли в очередной попытке преодолеть сопротивление материалов.
— Подержи его вот так, а я по ручке ломом стукну.
— По чьей? — настороженно покосился на подельника рыжий вор.
— По чьей подвернется… — процедил Изуба и, закончив на сей многообещающей ноте, опустился на колени и поднял над головой лом. — Готов? На счет «три». Раз, два…
При слове «три» рука Кашила отдернулась, долото упало, а лом опустился туда, где только что было запястье.
— Попробуем еще раз, — не комментируя происшедшее из опасения, что финальный счет будет не в его пользу, буркнул длинноволосый.
— Думаешь, на этот раз я не успею? — кисло промычал Кашил, но исходное положение принял.
Если бы было возможно одновременно держать долото над щелью, а руку за спиной, Кашил, не задумываясь, это бы сделал[44].
Вторая попытка завершилась так же, но с той лишь разницей, что лом отскочил от доски и едва не задел Кашила по носу, после чего рыжий грабитель сказал, что спасибо, и что хватит, и что — исключительно для разнообразия, конечно — не соблаговолит ли многоуважаемый Изуба лучше подержать эту треклятую железяку?
Когда длинноволосый уяснил, что под треклятой железякой подразумевается долото, а под «лучше» — указание на его нового держателя, а отнюдь не совет ему, Изубе, крепче удерживать лом при третьей попытке, возмущению Изубы не было предела. Пока Кашил не напомнил ему, что время идет, и что они не ближе к цели, чем были до захода солнца.
Скрипя зубами, длинноволосый принял из рук товарища инструмент, прошипел несколько инструкций и предостережений и приготовился спасать руки и прочие части тела. И возможно, это ему даже бы удалось, но тут в порыве самосохранения в голову ему пришла идея.
— Стой!!! Я придумал!!! — успел он прошептать перед тем, как орудие взлома вознеслось над головой Кашила.
— Что? — тот опустил ломик, неохотно расставаясь с мыслью о справедливом возмездии.
Но длинноволосый не стал терять время на объяснения. Не говоря ни слова, он содрал с ноги сандалий на каучуковой подошве, положил сверху на поставленную вертикально рукоятку долота и прошипел:
— Возьми лом обеими руками и бей — но не с размаху!
Последние слова спасли ему жизнь.
— Дурошлеп!!!.. — рявкнул Изуба под аккомпанемент разбегающейся внизу посуды. — Держи сам!!!
— А я ч-чего… т-ты же с-сам с-сказал!.. — испуганный не меньше приятеля, бормотал рыжий вор.
— Я тебе потом скажу… что я сам сказал… — прорычал длинноволосый.
Дождавшись, пока Кашил отыщет долото и сандалий и займет исходное положение, Изуба могучим усилием воли заглушил искушение быстрого возмездия[45], встал на колени, взялся за лом, широко расставив руки, прицелился — насколько позволяло освещение и заплывающий глаз — и ударил плашмя.
С сухим треском кромка долота вошла промеж досок.
Еще несколько глухих ударов, отдающихся в костях, но почти не слышных за вакханалией наведения правопорядка внизу — и между досками образовалась дыра — небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы просунуть ломик.
Изуба ощупал результат трудов неправедных, приподнялся, согнувшись — из опасения, что силуэт его обрисуется на фоне неба — и приналег на лом. Доска затрещала, но не поддалась.
— Помогай! — прошипел он, и рыжий моментально вскочил.
— Раз-два!..
Под двойным усилием гвозди заскрежетали, покидая насиженные места, доска затрещала, Кашил замер, прислушиваясь к грохоту изувеченной посуды внизу, Изуба отчаянно схватился за доску руками и потянул, что было мочи…
И едва не свалился на землю.
— Дети мартышки!!!.. — еле удержав равновесие на краю щербатой теперь крыши, выругался он.
— Что случилось? — встревоженно кинулся к нему соучастник.
— Второй конец не прибили!
— А-а, ну так это… нам же лучше! — отмахнулся Кашил.
