— Был бы здесь Ванчигсурэн, сразу бы вылечил. Он только пощупает пульс, и вроде легче станет, — сказал Максаржав.
Ванчигсурэн был его земляк. Он бывал с пим и в походах. Иногда Ванчигсурэн, тихонько выйдя из казармы, шел собирать травы, и однажды его чуть не схватили китайцы. Хоть Вапчигсурэн и был ламой, но ходил всегда с ружьем, не раз участвовал в перестрелках и из всех сражений выходил невредимым.
На первом допросе Дамдинсурэну заявили:
— Ваши баргуты — давние подданные Китая, так что напрасно ты пытался поднять восстание. Ты подаешь дурной пример! — И его принялись бить.
— Никогда мы не были подданными Китая, — возразил Дамдинсурэн.
— Погоди, скоро ты заговоришь иначе! Ну-ка, пиши по-монгольски...
Он отказался, и его снова стали жестоко избивать.
Однажды Дамдинсурэн сказал Максаржаву:
— Подумайте о Монголии, Максаржав, и постарайтесь остаться в живых. Мы не должны уступить китайцам! Максаржав, дорогой, знайте: я не выдал никого из товарищей, по передал ни слова из наших бесед...
— Я верю вам. Но меня беспокоит, что вы теряете силы. Должно быть, этот Жамьян очень мучил вас...
— Ничего, Максаржав, теперь мне и смерть не страшна — я знаю, что есть борцы за счастье Монголии, и мне не страшно умирать. Если останетесь в живых, позаботьтесь о моих детях. Я роздал во все аилы заверенные моей печатью справки о том, что с жителей нашего хошуна не следует брать налогов. Я хотел бы умереть молча, без единого стона. Чтобы не доставить радости гаминам. Когда меня не станет, известите мою семью. Я хочу подняться, — сказал он.
Максаржав помог ему приподняться на постели. Вошел гамин.
— Дамдинсурэна на допрос!
— Он не может, он болен.
Гамин подошел поближе, посмотрел на Дамдинсурэна и выбежал. Вскоре явился следователь.
— Если бы ты признал свою вину, то не страдал бы так.
Дамдинсурэн молча рукой указал на стену, точно хотел сказать: «Я не хочу умирать на их глазах лежа». Максаржав понял его жест и вместе с товарищами помог Дамдинсурэну подняться.
— Я хочу умереть стоя, — только и смог вымолвить Дамдинсурэн. Он привалился к стене, и жизнь покинула его.
Как тяжело видеть страдания верного друга и не иметь возможности помочь ему — видеть, как он погибает у тебя на глазах!..
Когда гамины пришли за телом Дамдинсурэна, Максаржав заслонил его:
— Не отдам вам тело друга! Пусть его похоронят монголы!
В камеру вбежали офицеры, по Максаржав в бешенстве вытолкал их.
— Тогда убейте и меня и выбросьте нас отсюда вместе! Если вы еще сохранили хоть что-то человеческое, приведите сюда монголов! — потребовал он. Остальные узники встали стеной, заслонив обоих полководцев, живого и мертвого. Гамины удалились. Только вечером появились два монгола с носилками, они положили на них тело Дамдинсурэна и вышли, ни словом не обмолвившись с заключенными.
Шел последний зимний месяц. Максаржав сидел на мокром полу тюремной камеры. После смерти Манлай-вана его мучила бессонница, он извелся от горьких дум. Однажды заключенные услышали выстрелы и шум, доносившиеся снаружи. Узник, лежавший рядом с Максаржавом, спросил:
— Хатан-Батор, что бы это могло быть? Уж не началась ли шамбалайская война[Шамбалайская война — война буддистов с иноверцами. Здесь в значении «великая освободительная война».]?
— Если бы это были наши, они освободили бы нас. Нет, это что-то другое. Может быть, гамины удирают? Встаньте-ка, кто помоложе, посмотрите, а вдруг дверь не заперта?
Дверь и в самом деле оказалась не заперта, мало того — в тюрьме не было ни одного гамина. Заключенные выходили из камер, окликали друг друга. Кто-то спросил: «А где же Хатан-Батор?» К нему бросились сразу несколько человек.
— Пойдемте, мы поможем!
— Ничего, ничего, до ворот я сам дойду потихоньку.
Когда Максаржаву стало известно, что с востока границу перешли белые, он понял, что это они прогнали гаминов. «Значит, Монголия заключила союз с белогвардейцами. Гаминов прогнали, но кто знает, как обернется дело, когда белые дойдут до границ Советской России? Двое топчут подметку одного сапога... Когда же нам-то станет легче?
— Как там наши семьи?
— Говорят, уничтожены поголовно, — ответил какой-то парень.
Но тут словно из-под земли появился Жав, ведя в поводу запасного копя. С ним были еще двое. Он спешился и сказал:
— Максаржав-гуай, я приехал за вами. Белые в Хурэ. Еще двое наших поехали выручать товарищей из другой тюрьмы.
— Да не смогу я ехать верхом, тяжело мне...
Они хотели было помочь ему взобраться на коня, но даже с помощью Жава он не смог сесть в седло, и они пошли пешком, ведя копей за собой. «Белые, завладев Хурэ, непременно постараются повернуть дула своих орудий на север, — размышлял Максаржав. — Китайцы теперь, уж конечно, не вступят в союз с ними. Когда начнутся новые бои на границе, что нам-то делать? Я измучен и устал... Да и стоит ли сейчас продолжать борьбу? С кем и за что?»
— Вы устали так же, как и я, — сказал он своим провожатым. — Идите по домам, оставьте меня. Я поеду дальше с Жавой.
— Ну что вы, мы проводим вас еще немного.
