Да и новые крылья аэропланов оказались ненамного крепче, чем навощенные крылья молодого турка, потому что первые самолеты совсем не имели брони, а лишь набор из деревянных ребер, словно у какой-нибудь ладьи. С тем, как устроены самолеты, всего за три дня ознакомился бывший бомбардир цеппелина Фриц Крупп. Его научили, как выпускать закрылки, управлять хвостовым рулем и как вести огонь из пулемета в воздухе. Через три ноябрьских дня он был переведен из отряда цеппелинов в авиационный полк, и его новый командир говорил о самолетах как о новой технике, которая обеспечит победу в войне. Поэтому бывший бомбардир цеппелина чувствовал себя хорошо. Если точнее, он был полон самодовольства. В тот день, когда был убит Тибор Немет, с которым они никогда не были знакомы, Крупп уже успел зазнаться. Он представлял, как с красным шарфом на шее стреляет по французским самолетам, получает за это награду и становится асом. В тот же вечер он хорошо поужинал, а затем пошел прогуляться с одной бельгийкой, поклявшейся ему, что она не проститутка. Городок Ля-Фер, рядом с которым размещалась его часть, казался малолюдным. Его кривые улочки вечерами были пусты, а в Белграде — пусты даже днем, так как австрийские части вошли в столицу Сербии.
За ними в оккупированный Белград стали прибывать штатские. Это были наполовину люди, а наполовину звери. Они прятались от войны и, как смутьяны, не скрывали своих моральных извращений, стремясь к развлечениям, быстрой прибыли или просто к авантюрам. Одним из них был и Гавра Црногорчевич, тот самый великолепный победитель в последней белградской дуэли перед войной; скандалист, избежавший мобилизации и исчезнувший в неизвестном направлении со словами «быть беде». Теперь он вынырнул из неизвестности, просто промаршировав в покинутый Белград. Ноябрьские белградские деревья стряхивали с себя последние листья, Гавра стряхнул с себя те немногие остатки совести, что еще оставались у него перед войной.
Теперь он даже и не думал продавать ваксу «Идеалин» оккупантам, быстро найдя себе новое занятие. Живо собрал компанию из «своих женщин», а на самом деле проституток — только они и не покинули город. Убил двух надоедливых типов, вмешивавшихся в его дела и дуривших головы «порядочным женщинам», тем самым показав своим хихикающим одалискам, что с ними случится, если они попытаются покинуть его и заняться самостоятельной деятельностью. Затем он начал предлагать их оккупантам, но, к своему удивлению, столкнулся с проблемами. Быстро созданная военная комендатура не запрещала проституцию, но австрийские и немецкие офицеры поначалу очень неохотно ложились в постель со шлюхами. Война еще только началась, и многие из тех, кто наряду с полным военным снаряжением волок с собой еще и балласт морали, который очень скоро будет сброшен, пока занимались воздержанием, а те, кто чуть позднее превратится в насильников, пока смотрели на себя как на семейных людей. Тут-то Гавра Црногорчевич и понял, что его публичные дома на улицах Евремовой и Бана Страхинича нужно «нарядить» в новую одежду.
В семейную — а как же иначе.
Он нашел для своих дам пристойный гардероб, а сам обрядился в самый лучший довоенный костюм, какой только нашелся в доме Пашичей на Театральной улице. Поставил несколько столов, одни покрыл чистыми белыми скатертями из белого шелкового дамаста, а другие — зеленым сукном, найденным в каком-то игорном доме. Проститутки постарше стали играть роль матерей, а он, разумеется, отца. Те, что помоложе — одна порочнее другой, их было семь или восемь, — стали дочерями, а два публичных дома были названы «открытыми сербскими домами». Э, теперь дело стало процветать. В дом на улице Бана Страхинича ходили в основном офицеры в невысоких званиях (туда Гавра посылал менее симпатичных проституток), а на Евремову улицу хаживала элита общества оккупантов во главе с комендантом города полковником Шварцем, бароном Шторком и подполковником Отто Гелинеком, который был не только клиентом, но еще и поставщиком роскошных продуктов по обоим адресам. Обо всем в каждом доме заботилась «семья»; в каждом были «мать», тоже занимавшаяся проституцией в случае наплыва клиентов, «тетка» и несколько «дочерей», но «отцом» там и там был Гавра Црногорчевич.
Он, как подлинный бигамист, обходил свое хозяйство, собирал выручку и проверял здоровье подопечных, исполнявших свои обязанности по десять раз в день. Ему было нетрудно дополнять атмосферу отдельной для каждого дома одеждой, разными шелковыми халатами и даже пользоваться, вдобавок к накрашенным усам, накладной бородой, когда играл роль «отца» в более благородном «сербском доме» на Евремовой улице.
