Точь-в-точь то же самое случилось и в «Клозери де Лила», только распределение ролей здесь было следующее: в роли дядюшки Либиона выступал дядюшка Комбес, а в роли мадам Марион — само собой разумеется — мадам Лилия. И они тоже отправились в полицию, но виноторговка Лилия в этой комедии с плачем и позированием играла роль не роковой женщины, а печальной вдовы. И в ее подвалах не было найдено ничего необычного, поэтому и кафе «Клозери де Лила» было открыто. Но оба дядюшки были людьми хитрыми и желали себя обезопасить. Откуда, например, дядюшке Либиону знать: придет посетитель к конкуренту, выпьет бокал отравленного вина и завернет к нему в заведение, пока отрава еще не начала действовать. Закажет вина у дядюшки Либиона и рухнет у него за столиком. То же самое думал и дядюшка Комбес, и оба хозяина ввели в своих кафе абонентские карты. Тот, кто приобрел такую карту у дядюшки Либиона, не имел права посещать другие заведения. Разумеется, нашлись такие, кто попытался приобрести сразу же две карты, но это им не удалось. В течение длительного времени ты можешь ходить и налево, и направо, но в один прекрасный день тебе придется выбирать: или налево, или направо. Этот день наступил, и стало ясно: тот, кто отбросит коньки у дядюшки Либиона, умрет только от его вина, а тот, кто отравится у дядюшки Комбеса, заплатит жизнью именно за его вино. Ситуация в Туроне тоже была напряженной. Две амазонки-виноделки, встретившись на улице, едва не вцепились одна другой в волосы, называя друг друга «отравительницей». И одна, и другая продолжали поставлять вино в столицу, но теперь лично сопровождали бочки и бутылки на всем пути от своих виноделен до Парижа.
Невзирая на все предосторожности, там царила тягостная атмосфера ожидания. У кого снова умрет посетитель? Но как вскоре выяснилось — ни у кого из владельцев кафе. Полиция обнаружила сторонника немцев, отравившего поэта Де Гроса и Авраама Сафина. Это был какой-то непримечательный человек без криминального прошлого, отравлявший вино по дороге из Турона в Париж. У него не было никакого личного счета к жертвам. Между тем он утверждал, что ему не жалко этих двоих несчастных и он не видит никакого ущерба для искусства, ибо оба не были подлинными художниками. И хотя он был французом, его возмущало отношение соотечественников к немцам, к парижскому кафе «Дом», где они собирались и где теперь царило запустение, постыдная продажа картин из галерей немецких коллекционеров, заголовки в журнале «Парижский полдень»… Возмущало абсолютно все. Он собирался отравить и посетителей остальных кафе, но, к счастью, был арестован незадолго до того, как все владельцы кафе в Париже ввели абонентские книжки для посещения своих заведений, так что «локальное столкновение» двух дядюшек не стало войной для всего Парижа.
Отравителя арестовали. Дядюшки отменили абонентские книжки. Однажды Либион посетил Комбеса и чокнулся с ним вином, разлитым в бокалы «Ротонды»; на следующий день Комбес пришел с ответным визитом к Либиону и попробовал его вино. Оба констатировали, что вино у них кислое и от него наутро болит голова, но умереть от него невозможно. Ситуация в Туроне тоже успокоилась, но, в конце концов, не было никого счастливее пьяниц.
Вообще-то отравленное вино могло унести гораздо больше жизней, в том числе и жизнь Жана Кокто, который в это время находился в очередном отпуске в Париже. Он тоже мало ел и выпил один или два бокала у дядюшки Либиона, но в его бокале не оказалось «дополнительных винных кислот». По правде говоря, это было маловероятным, поскольку «поэт войны» в этот раз не обретался в «Ротонде» целыми днями, зная, что не встретит там Пикассо. Солдат санитарной части под командованием Этьена де Бомона на этот раз прибыл в Париж с другой целью. Питание на фронте плохое, это было ему совершенно ясно, и теперь он явился для того, чтобы в качестве бывшего солдата интендантской службы посетить консервную фабрику, поставлявшую французским солдатам мясо с известной фронтовикам этикеткой «Мадагаскар». Он слышал рассказы о том, что в банках содержится не говяжье, а обезьянье мясо, но это его не интересовало. Он хотел наполнить эти банки чем-то более съедобным, и нашел возможность подружиться с замарашкой, которая была в некотором роде общей сиротой довоенного Монпарнаса.
