За бой у мыса Гангут Пётр I и Эреншёльд получили звания контр-адмиралов. Первый, командовавший атакой, – за победу, а второй – за храбрость. Пётр отпустил шведского адмирала из плена в 1721 году после заключения мира со Швецией и в знак признания его мужества подарил ему свой портрет, украшенный драгоценными камнями.
К 1717 году Пётр сделал заказ в Королевской шпалерной мануфактуре гобеленов во Франции. Заказ представлял собой «Гистории», серию из четырех гобеленов: «Битва при Лесной», два момента Полтавского боя и Гангутское сражение. Баталист Пьер-Дени Мартин принялся за «картоны» – эскизы для гобеленов. В Россию он ехать наотрез отказался, всё время уточнял новые детали, требовал схемы сражений, цвета флагов; регулярно просил денег, каждый раз повышая цену, и отчаянно торговался (во Франции тогда была жуткая инфляция). Картины были закончены лишь после смерти Петра. А в 1722 году с уже готовой Гангутской баталии сделали гравюру, оттиски которой прислали в Россию. На гравюре среди шхер под низким северным небом многочисленные гребные суда со всех сторон окружают фрегат под шведским флагом, окутанный пороховым дымом. Не зная точно, какие галеры участвовали в сражении, Мартин изобразил французский вариант, тогда как у нас основным видом был турецкий. Судя по сохранившимся записям, все четыре гобелена предназначались в подарок Екатерине I, жене Петра. Екатерина, занятая вместе с Александром Меншиковым интригами, не смогла оценить подарок государя. Зато его оценили мы. Гравюра Бакуа сегодня хранится в Эрмитаже.
Роль Апраксина в этом абордажном бою переоценить трудно.
В 1720 году Апраксин наблюдает за укреплением Кронштадта и вооружением корабельного флота, выходит с ним в море, имея флаг на корабле «Гангут». По случаю заключения Ништадтского мирного договора 22 октября 1721 года был награждён кейзер-флагом. В 1722 году участвовал в Персидском походе, командуя морскими силами на Каспийском море, где в первый раз поднял пожалованный ему кейзер-флаг. Весной 1723 года совместно с Петром I вернулся в Санкт-Петербург и возглавил Балтийский флот. Будучи командующим флотом, осуществлял плавания по Финскому заливу, имея флаг на корабле «Гангут». В 1724 году, в день короновании Петром Великим государыни, был ее ассистентом и ту же самую должность имел при отпевании Петра I в 1725 году.
Граф и на государственном поприще внес свой вклад – с 1717 г. он сенатор и президент Адмиралтейств-коллегии (именно поэтому его называют еще и «первым морским министром» России), генерал-губернатор Эстляндии; потом Апраксин входил в Верховный Тайный Совет. Участвовал вместе с Меншиковым, Головиным, Головкиным, Бутурлиным и другими сподвижниками Петра в мрачном деле убиения его сына – адмирал тоже подписал обвинительный приговор царевичу Алексею.
Он был исполнителен и умел добиваться результата, когда император ставил ясные военные цели. С другой стороны, адмирал опасался брать на себя личную ответственность и предпочитал в сложной ситуации получить приказ прежде, чем начать действовать – скорее всего, просто знал непростой характер Петра. И царь особенно ценил в Апраксине огромную личную преданность, веру в своего государя и готовность тщательно выполнять его распоряжения.
Он не избежал соблазнов, характерных для соратников Петра. Два раза адмирал фигурировал в делах о растрате казенных средств. Один раз, в 1714 году, он лишь отделался штрафом за то, что допустил воровство подчиненных, а в другой (1718 год) следствие доказало уже личную вину Апраксина. За это он подвергся аресту, лишился графского титула и всего своего имущества, – правда, Пётр заменил этот приговор ещё одним штрафом, учитывая заслуги адмирала.
Современники высказывались об Апраксине по-разному, противоречиво. Да иначе и не может быть, когда речь идет о по-настоящему крупном человеке.
Британский посол Ч. Уитворт писал, что адмирал «очень мстителен и не чурается подарков», испанский дипломат Я. Ле Лириа оставил похожее описание: «очень корыстолюбив, за что чуть было не погиб». Англичанин на русской службе Дж. Перри и вовсе обвинял Апраксина в жульничестве – мол, граф вечно задерживал жалование и «мало заботился о честном исполнении своего слова». Как отмечает историк Е. Шлямина, об Апраксине больше писали иностранцы, чем русские, и писали в основном гадости, что, впрочем, характерно для тогдашних дипломатических записей. Швед Эренмальм в русском плену заметил, что граф жесток и имеет варварский нрав, «им движет чрезвычайное себялюбие и невыносимая русская амбиция». Кто-то (датчанин Г. Грунд) вообще указывали, что адмирал Апраксин вовсе не разбирается в политике, да и в морском деле (но тут, несомненно, они просто ревновали, желая занять побольше офицерских должностей в России – царь хорошо платил иностранцам). Апраксин отвечал зарубежным дворянам взаимностью. Человек консервативный, иноземцев он не любил, и, разделяя основные принципы Петра, сожалел о «старине», погубленной во время реформ.
